И мы 18 — 19-летними парнями пошли... Куда? В мир!
Так вот... о прошлом, о семье... Где-то в Груни, перед степью, две могилы: мой отец и моя мать... Кто их знает? Никто!
А они родили меня, Остапа Вишню, разве они знали, что тот мальчишка, которого мать била веником, а отец гладил по головке, будет Остапом Вишней?
Кланяюсь могилам отца и матери! Никогда не был в литературе спекулянтом! Никогда! И не буду!
Не довелось доказать, что я не тот, "что плотину рвёт", не довелось!
...Ой, как будет кому-то стыдно за мои страдания! Ой, как будет! А я честно смотрю в окно, и мне так хорошо, что я не националист! Нет!
Вот лежу я, больной, на канапе и читаю; читаю больной, умирающий:
На мосту, на переходе,
Светлых улиц поперек,
Мимо девушек проходят —
Только тронут козырек..
Я, Вишня Остап, умираю, а возле меня сбоку Саша Прокофьев!
Дорогой Александр Андреевич Прокофьев! Прошу тебя! Приди на мою могилу и спой одну русскую песню! Пусть прозвучит русская песня над могилой украинского "националиста"... Того "националиста", который так любил русский народ, его песню, его слово!
10 марта, 51. Умирая, говорю вам всем: никогда не смеялся без любви к вам всем, к солнцу, к ветру, к зелёному листу!
В моём смехе всегда видел народ: хорошего человека, приветливую женщину, девушку весёлоглазую, ребёнка, бабу с дедом... И так мне хотелось, чтобы улыбнулись они, чтобы весёлые они были, радостные, хорошие...
Заявляю торжественно!
Клянусь торжественно!
Никогда, никак, ничего против народа, а значит, и против Советской власти, не сделал преступного.
Ошибался! Да! Но приходил к своему народу со всеми своими ошибками. Такой, как я есть. Вот такой!
Всем своим существом хотелось быть полезным народу. Не мыкаться, не лакействовать перед народом, а служить ему, народу, нашему чудесному народу, любоваться им и радоваться тому, что я имею честь, великую, чудесную, несравненную и неповторимую честь принадлежать к своему народу.
Никогда я не предал интересов своего народа! Никогда!
Мало я сделал для народа! Мало! Хотелось бы больше, но что я могу сделать?
Одно могу сказать: ходил по своей земле, дышал своим воздухом так, чтобы никому не мешать, чтобы никому не портить его дыхания!
И всё!
5 ноября, 51. Надо перевести "Ревизора" Гоголя на украинский язык. И всё. Никогда я не чувствовал себя таким бессильным, таким ничтожным, как перед "подвигом" — перевести "Ревизора". Только с М. Т. Рыльским как редактором я могу рискнуть взяться за эту работу. Бог есть? Или нет? Помоги мне, господи, сделать эту работу! Так сделать, чтобы наш народ почувствовал, полюбил эту бессмертную комедию, которая такая близкая, такая родная, такая для меня пахучая, как роза в моём творческом садке, как калина на моём огороде, как глаза у моего внука, Павлушки, голубые и чистые.
А как же это сделать?
"Адекватно!" — слышу я голоса, будь они трижды прокляты!
Ничто так не облагораживает человека, как его труд!
И дружба народов!
Что есть благороднее на свете, чем дружба народов?
Ну почему, в самом деле, я должен был бы шипеть на казаха, на грузина, на турка?
Ну почему?
А почему я не могу его обнять, приласкать, поцеловать?
Ну почему?
28 ноября, 51. Пора сказать, что верность своему народу не зависит от фамилии! Можно любить друг друга независимо от фамилий и происхождений.
Что для этого нужно?
Честность! Только!
Да я бы оторвал себе голову, если бы она могла подумать о том, что Леонидзе не брат мне, что Тамара Ханум не сестра мне!
Какая радость у меня на душе, когда я читаю Руставели, когда я знаю, что каждый "дзе", каждый "швили" (а я это знаю, я в это верю!) обнимет меня при встрече и приласкает!
И я его!
29 ноября, 51. Был этим летом (осенью) на Донбассе. В Кадиевке. Ой, какие хорошие люди! Чудесные! А как их написать? Не так, как N, а по-настоящему? Не знаю! Ещё раз: не знаю! Было бы неплохо написать что-то "вишнёвое" о Донбассе. Пусть бы посмеялись! Только не думайте, что я, Вишня, считаю, будто Донбасс без меня не умеет смеяться! Ха-ха! И умеет смеяться, и знает, как смеяться, — ещё лучше нас с вами.
А вот — в литературе? Как? Анекдотиками? Не выйдет! Они, донбассовцы, такие мудрые, такие чудесные, что нас с вами рассмешат... Ох и крепкий орешек! Может, я и не раскушу, но найдутся люди, которые после меня так засмеются, так загогочут, что только квакнешь. Сколько есть там людей, сколько есть там явлений — чудесных, неповторимых...
А как?! Пока что я не понял...
А можно... Ой как можно...
А главное — надо!
Чтобы разлёгся шахтёрский смех, радостный, весёлый. а главное — творчество!
Он будет! Верю!
3 декабря, 51. Покидая Вас всех, мои дорогие, кланяюсь Вам до земли за то, что видел Вас, за то, что жил с Вами.
Пусть будет Вам хорошо!
Вы будете видеть наш народ во всём его величии, в расцвете его таланта!
Позвольте же и мне присутствовать на его торжестве!
Остап Вишня
3 декабря, 51. Вот хожу я по Киеву и смотрю на наш чудесный город.
Бегут мальчишки, бегут девчонки: чернявые, русые, беленькие. Они когда-нибудь будут строить наше будущее. И какая перед ними ширь! Какие просторы! Перед ними всё!
Бегает перед моими глазами маленький Павлушка, счастливый, весёлый, и не знает, что для того, чтобы он вот так бегал, — жил на свете Ленин.
Он себе подпрыгивает: скок-скок! Он себе притопывает: топ-топ! А Трумэн для него, для моего Павлушки, атомную бомбу готовит! Что это делается?!
Вы только подумайте! Я одного хочу, чтобы он, этот маленький, беленький Павлушка, вырос большим и задавил Трумэна! Чтобы все Павлушки выросли и задавили Трумэна! И всё!
3 декабря, 51. Слава Гоголю, Николаю Васильевичу!
Работаю над "Ревизором"...
Как это трудно! Тру-у-у-дно!
Я же буду преступником, если сделаю из Гоголя Вишню! А разве я смогу так оподлиться, чтобы из Вишни сделать Гоголя?!
Вот и борюкаемся!
А хочется, чтобы Гоголь зазвучал на нашем языке так, как он имеет право звучать...
Одна украинская поэтесса в разговоре со мной (мы говорили о переводе произведений Гоголя) удивлённо спросила:
— А зачем?
То, что украинская поэтесса сказала мне:
"А зачем?" — я не удивился. Именно — "зачем"? Потому что она, к сожалению, до сих пор не понимает, что есть на свете народный, родной народу, язык.
...Так вот Гоголь! Николай Васильевич! Как его сделать так, чтобы по всем сёлам любили его?
Как? Научите!
Эта поэтическая индюшка может сказать: "Зачем?"
Что у неё болит?
Ей заплатят за два ямбо-брахия по 10 руб. за строку, — и она довольна. Она пшеницу от вербы не отличает: и то шумит, и то шумит, — напечатают!
Вот она и говорит: "Зачем?"
А я с Н. В. Гоголем мучаюсь!
Признаю: радостная мука, приятная мука, но всё-таки — мука!
5 декабря, 51. "Умирающий капитализм, — пишет он, — в борьбе за сохранение своего существования угрожает всем человеческим ценностям, и нам необходимо защитить их. Защита философии и прогресса философии есть защита философии социализма, то есть диалектического материализма, точно так же, как зашита человеческой культуры есть защита социалистической культуры..."
Это — выписка из "Правды".
Разве слово "коммунизм" или "социализм", само это слово, страшно Черчиллю или Трумэну? Оно страшно им потому, что оно отберёт у них имения и банки!
23 декабря, 51. Были на охоте.
И не убили, не застрелили ничего.
Для меня это — типичное явление.
Когда я прихожу (как всегда) домой "попом", без ничего, — все спокойны. Все: жена, дочь, зять, и даже внучок, Павлушка, совсем равнодушно заявляет:
— Ди (дед)! Зайць (заяц) ма, (нема!)!
Зайца, как всегда, нет.
И вот однажды я приношу з а й ц а. Факт!
Целая трагедия...
Как? Дед убил зайца? Не может быть!
И пошло!
Жена с кем-то говорит по телефону:
— А вы знаете, — у нас заяц!
— Ну?
— Факт! Павел Михайлович принёс. (Принёс!). И вот я мучаюсь уже неделю: кто убил того зайца? Слышу крик:
— Да нет! Да не может он убить зайца! Я двадцать лет с ним живу, и никогда такого не было, чтобы он убил зайца! Что делать! Говорят, гомеопаты помогают.
— А что с ним?
— Да ничего! Вроде совсем нормальный, а говорит, что зайца убил. Температура нормальная!.. Собачка у нас, спаниель, сегодня на меня гавкнула, — думаю колоться!
— А разве у вас собачка есть?
— Есть! Чистокровная, с родословной. Вчера индюшку съела.
— А как же Павел Михайлович?
— Нормальный, — только зайца принёс! А так всё ничего!
— Нет, этого нельзя так пропускать: пусть посмотрит Маньковский.
— Разве это серьёзно?
— А не дёргал левой бровью?
— Нет!
— А вы присмотритесь! У одного моего знакомого после охоты начала левая бровь дёргаться! Боже мой! Как пошло! Я даже ту чернобурку не купила! Ну, совсем! Что делать? Что сказать!
26 декабря, 51. Два дня был на съезде охотников и рыболовов.
А каких же прекрасных людей я там видел!
Ничего им не надо, никаких "отовариваний", а они вот такие...
И старые, и молодые... а как они болеют за наше охотничье хозяйство!
Как в этом чувствуется — народ, хозяин всего!
И как чувствуется, когда ему, народу, — дано всё... Как он осторожно, скрупулёзно честно ко всему относится!
Лисичка... Зайчик...
Эта лисичка, этот зайчик даже не представляет (да и представить себе не может), какой ласковый глаз следит за ним..., Советский, хозяйский глаз!
Побывав на съезде охотников, чувствую (ещё раз!), какой же хороший наш народ!
26 декабря, 51. Вот у меня под руками внук, Павлушка, только-только начинает говорить. Я ему:
— Это твой тато! А он:
— Папа!
И всё-таки он кричит:
— Тато! Тато! И снова вы:
— Национальная ограниченность!
Ничего подобного! Пусть говорит:
— Тато!
Потому что мой тато г... ел коровье, чтобы с голоду не сдохнуть!
Пусть говорит:
— Тато!
Потому что мой тато ручку барыне, чтоб она взбесилась, целовал!
Пусть живёт мой внук и пусть он никогда не увидит барыни!
Пусть!
Мне шестьдесят три года, а у меня до сих пор мороз по коже от барыни.
И до сих пор сжимаешься, будто барыня тебя по голове трахнет.
Никогда не забуду, как мой отец, Михаил Кондратьевич, старый, седой, умный, остроумный, певец чудесный (баритон у него был), склонялся, бывало, к барынькиной ручке.
Целует...
А теперь бегает мой внучок Павлушка весёлый, хороший, а я, дед, знаю, что вырастет он чудесным парнем и будет строить коммунизм.
1 января, 52. Не могу не сказать тёплого слова о М. Т. Рыльском за статью в новогоднем номере "Советской Украины".
Статья называется "Зори Кремля".
Так писать может только большой писатель! Не в словах, а в каждой букве, в каждой запятой — любовь к народу!
Целую Максима Тадеевича!
И радуюсь, что он живёт среди нас!
23 января, 52.