Вот уж в ком воплотилось горьковское: "Талант — работа!"
Какую гору труда перевернул И. С. Ижакевич! Миллиарды труда!
И стал, сделался национальным художником! Может, даже несознательно.
Слышу шум: "Национализм!" Это — в мой адрес!
Эх, детки мои! Даже формально это ко мне не пристаёт!
Эти глупцы, которые кричат "националист!", не понимают и никогда не поймут, что я сумел соединить любовь к моему народу с любовью ко всем народам мира!
Я, между прочим, этого боялся. Я думал, что серая шапка будет презрительно смотреть на тюбетейку!
И как же я был рад, когда почувствовал, что тюбетейка так же мне родна, как серая шапка.
А я — я говорю честно! — на это не надеялся! Говорю откровенно.
И вот вам: и шапка, и тюбетейка родные...
15 февраля, 49. Выяснилось, что для того, чтобы писатель выразил свои глубокие, оригинальные и остроумные мысли на бумаге, нужно:
а) во-первых — бумага,
б) во-вторых — мысли.
Как нам передавали, — бумага у нас есть. И много. Надеются, что вот-вот у писателей, которые хотят быть талантливыми и настоящими писателями, появятся и мысли...
Как же тогда обогатится наша литература! Это уже потом: передают, что мысли для писателей экспортируются из Донбасса, Кузбасса, Сибири, Ленинграда и т. п.
Ох и запишем же!!!
7 марта, 49. Леся Украинка и многие другие — поэты не только своего народа, а поэты всех народов, всего человечества, потому что они, кроме своей гениальности, ещё и кристально честны.
Самое большое зло космополитизма в том, что они молодым не давали ходу.
Они, захватив все ведущие посты в литературе, на протяжении нескольких десятков лет сбивали все молодые литературные ростки!
Вот в чём самое большое зло!
То, что они нас "ущемляли", — это ещё не так страшно!
Ну, не издали, зарезали одну-две книжки Остапа Вишни — ну что же? Остап Вишня — есть Остап Вишня...
А вот когда молодой приходил к этим спекулянтам и они его своим "авторитетным" окриком оглушали, — вот это страшно!
А сколько таких было!
9 марта, 49. Может, я не такой, может, я, ну, как вам сказать, то ли недостаточно остроумен, то ли некультурен, но я должен это сказать. Я был в кино на "Павлове".
А когда-то я был на "Мичурине".
У меня, во всяком случае, такое впечатление: "Павлов" — чудесно, но это фотография в действии.
"Мичурин" — это настоящее киноискусство.
Мне было очень больно, что мастера не донесли Павлова на (как его сказать?!) пьедестал искусства. В чём же дело?! Очевидно, не... (перебили мою мысль...). Очевидно, Павлов, его интеллект, его работа, его энергия подавили мастеров кино. По-моему, Павлова надо подавать народу как идею, а не как оператора (очень талантливого!) собак. Вот так, как подал Довженко Мичурина. Фильм как фильм, очень интересный, нужный и т. п., но нам, которые ценят искусство как (вот тут уже трудно!) фактор, ведущий нас к коммунизму, того, что сделали в "Павлове", мало.
Очень много надо мне писать, чтобы доказать то, что есть в моих думах, в моих мыслях, — надо было бы написать целый научный трактат, научную работу... Вы представляете себе, каким бы этот "трактат" был (не могу писать этого, потому что это будет неприлично!), — а трактат был бы действительно не... тот... не... — ну как бы вам сказать? — неприлишный (в слове "неприлишный" обязательно надо писать не "ч", а "ш").
Это я о "Павлове".
И в "Павлове", и в других фильмах, к сожалению, больше выпирает не "Павлов", а "Я" (режиссёр). Это, как говорила моя баба, нехорошевато!
17 марта, 49. Три или четыре дня назад был у меня старый учитель Федосий Иванович Рвач. Проучительствовал он больше пятидесяти лет. Ему семьдесят пять лет. Устроился он сторожем в трамвайно-троллейбусном тресте. Дали ему там хибарку при общежитии.
И вот теперь, чтобы кого-то поселить в этой хибарке, старого учителя выбрасывают с должности, из комнаты и т. д.
Его, разумеется, не выбросят, не обидят...
Для чего это я пишу?
У нас, видимо, ещё есть "бездушное", холодное такое отношение к людям...
Что это?! Типично ли это для нас, для нашего времени?!
Нет!
Какой-то там нашёлся замдиректора треста N, у которого поднялась рука на старого учителя...
Бывают такие...
Я написал письмо директору треста и позвонил замминистра коммунальных дел.
В ответе я сразу почувствовал, что N — это "исключение"...
Для чего я это заношу в записи?
"Горе" старого учителя Федосия Ивановича Рвача принесло мне большую радость.
Я не знаю, каким образом его ученики узнали о том, что я включился "в борьбу" за Федосия Ивановича, — но сразу же ко мне звонки по телефону:
— Спасибо! Спасибо, что заступились за Федосия Ивановича! За нашего учителя!
И какая же у меня была радость оттого, что люди не забывают своих учителей...
21 марта, 49. Высшее наслаждение — читать Пушкина и Шевченко!..
Высшее!
Делайте так: сегодня Пушкина, а завтра Шевченко.
Или наоборот!
Какое наслаждение!!!
8 апреля, 49. Давно уже не писал.
Новость: Ю. И. Яновский получил премию.
Я очень рад, что работа Ю. И. Яновского победила.
Ю. И. Яновский настоящий писатель! Настоящий! Талантливый! Культурный!
Чего бы хотелось от Ю. И. Яновского?
Радости в творчестве!
А то как-то так выходит, что он (а вместе с ним и литература) "выстрадывает" победу.
Я, грешный человек, думаю, что литература — радость!
9 апреля, 49. Между прочим: Марк Твен!
Говорят мне: "Вот Марк Твен! Если бы Вы были таким, как Марк Твен!"
Марк Твен — гениальный юморист! Преклоняюсь! Я, наверное, никогда не дойду до таких высот в юмористике, как Марк Твен!
Хвала ему!
Одного не знаю: улыбнулся ли когда-нибудь негр, когда он прочитал Марка Твена?
Не знаю!
Если улыбнулся негр, если у него появилась улыбка, такая, знаете, непосредственная, настоящая, если Марк Твен вызвал радость у негра, — целую стопы Марка Твена!
18 апреля, 49. Мне очень страшно дожить до того момента (или времени), когда звонко-серьёзный Малышко, или людоостроумный Воскресенко, или несмело-смелый Смелянский, или колючий Макивчук, или ей-богу-же-я-люб-лю-природу (а любит он её всё-таки по-настоящему) Новиченко, или а-вы-когда-нибудь-тянули Гончаренко, или не-дай-бог-кто-нибудь-узнает-что-я-спиннингист Вильховый, или ей-богу-товарищи-я-обязательно-поеду-а-как-же Копыленко, или да-там-две-щучки-и-один-окунёк Дорошко, или поехали-видели-не-стреляли-а-если-стреляли-то-не-попали М. Т. Рыльский, или может-ай-боже-и-я-б-поехал-так-оно-как-стреляет-так-бахает-а-птичка-же-она-хочет-жить П. Г. Тычина, или и-у-меня-была-сучечка-ой-сучечка-чёрная-хорошая-и-я-ей-богу-охотник А. Е. Корнейчук, или ай-что-вы-мне-говорите-я-больше-футболист Ю. К. Смолич, или ой-охота-она-меня-прод-меня-мочит Ю. И. Яновский, или слово-чести-убил-шестьсот-нашёл-одну Богдан Чалый, или и-у-меня-пёс-лает-а-я-же-один-у-меня-хозяева Семён Скляренко, или зачем-мне-охотничье-ружьё-когда-я-тот-что-плотины-рвал Платон Воронько, или а-может-охота-не-очень-идеологически-выдержанная Николай Руденко, или а-в-Сталинграде-мы-не-охотились Борис Палийчук, или а-кто-его-знает-стреляет-не-стреляет М. М. Ушаков, или Ярослав-Мудрый-тоже-ходил-на-ловы И. А. Кочерга, — вот когда все эти когда-нибудь где-нибудь скажут: "Остап Вишня — старый!" — И, собираясь на охоту, добавят: "Не тревожьте его!" — я в тот же миг — возьму и умру!
21 апреля, 49. О физкультуре. Мы в детстве не физкультурили: ну, "в мяч", ну, "наперегонки"... Да, в "городки" (кеглями у нас назывались), да ещё в "покотьола", да ещё "на коньках"... Ну, верхняя "наперегонки", на "ковзанках" (ковзаны — коньки, а "ковзанки" — другое), "нагибать деревья" — вылезешь на верхушку и нагибаешь...
Ну, что же ещё? Наше, мальчишеское? Может, я что-то и забыл (и наверняка!), но народ сам, собственными силами, не мог не развивать своей силы, ловкости...
Теперь...
Теперь — спорт всенародное явление, организованное, обоснованное.
Это — ясно: народная власть, Советская власть...
Но нам, старым, что делать?
А вы знаете, я, который никогда не физкультурил, я совершенно серьёзно теперь жалею...
И когда мимо меня бегут (кросс), когда я смотрю на футбол, на легкоатлетов, — я восхищаюсь!
Я бы и сам побежал!
И я бы сделал это ещё... лучше!
4 мая, 49. Я считаю украинцем не того, кто умеет хорошо петь "Реве та стогне" да отплясывать гопака, и не того, у кого фамилия на "ко", — а того, кто желает добра украинскому народу, кто способствует его материальному и духовному развитию.
Пусть его фамилия на "ов" или на "ий", пусть он поёт "Во саду ли, в огороде" или "Будьте здоровы, жявіце багато", или танцует камаринского или лявониху, — я с ними и танцевать буду, и петь буду с особым восторгом. Потому что вот это и есть настоящие украинцы.
6 мая, 49. Говорят о моём 60-летии.
О его праздновании и т. п.
Я говорю: "Не надо!", "Зачем?!"
И вижу, что каждый, кому я это говорю, думает:
"Так, так! "Скромничает"... Молодая печь ковыряет..." А мне так не хочется, вот ей-богу, не хочется никакого по поводу моего 60-летия "бума". Не в моём это характере! Не верите? А я прошу вас: поверьте!
Если иногда Вишня "окрысивался", требовал к себе внимания и т. п., — то это было только тогда, когда Вишня был представителем советской литературы. Для литературы и во имя литературы. А шестьдесят лет — это моё, личное. Не надо!
15 мая, 49. Какой бы я был счастливый, если бы своими произведениями смог вызвать улыбку, хорошую, тёплую улыбку, у советского народа!
Вы представляете себе: народ радостно улыбнулся!
Но как это трудно!
Для литературы, по-моему, нужно прежде всего — честность.
Потом уже гений, талант, способности и другие атрибуты литературы.
Тогда будет литература!
12 декабря, 49. Сегодня получил письмо из Москвы. Какая-то там задержка с изданием моего сборника в "Крокодиле".
Неужели никто не понимает, что меня ничуть это дело не тревожит? Издадут — издадут! Не издадут — не издадут!
Спасибо вам всем, мои дорогие рецензенты, за ваше мнение о моей работе! Пишите, что хотите; говорите, как знаете!
Мою работу рецензировал народ!
Говорю это не хвастаясь, говорю это как факт, — склонив свою седую голову перед народом.
Поймёте ли вы, рецензенты мои, что, взявшись за литературную работу, я никогда не думал о гонораре, о своей славе и обо всём таком. Я начал делать то, что, по моему мнению, могло дать пользу народу.
Народ — оценил. Спасибо ему. Значит, жил я не паразитом.
Ошибался? Да! Ошибался, и очень ошибался. Но с чистой совестью могу сказать, что никогда не хотел повредить народу.
И всё!
Поймите (наверное, не поймёте!), что, когда на выступлениях меня приветствуют слушатели, народ, я прихожу домой и падаю, обессиленный, терзаясь (да, терзаясь!).
За что?! За что любят? Я же ничего, достойного великого советского народа, не сделал!
Все аплодисменты, все вызовы я понимаю как требование:
"Сделай!"
А где силы?
Как вырос наш народ, как возмужал, как развеселился, — да у кого же найдутся силы, дар, талант, чтобы удовлетворить потребность нашего замечательного народа в культуре, в художественном слове?
А какой же народ наш добрый, какой учтивый, какой деликатный!
Сколько же у него добра ко всем тем, кто хоть чуточку даёт ему необычного, небудничного, пригодного для раздумья...
И если мне судьба дала возможность хоть чуточку, хоть вот столечко дать народу улыбнуться, — бросьте все гонорары, блага, богатства, — всё бросьте!
Высшего гонорара, чем весёлый блеск в глазах народа, — нет.
18 декабря, 49.