X. Пилипенко, о замечательном артисте, о к р е п к о м человеке, честном человеке, перерастёт эти деревья...
Память ему будет вечная!
Что ещё хочется сказать?
М. X. Пилипенко за всю свою жизнь не выпил, наверное, и вот такой рюмочки водки, не выкурил ни одной сигареты, — и вы смотрите: инфаркт! Сердце! И человека нет! Физически он был как дуб! Да он же сам, своими руками выкопал ямы возле театра им. Франко, посадил деревья, — сам, своими силами, таскал воду, поливал эти деревья и т. п.
Казалось, что здоровью этого здоровяка конца не будет.
И вот вам: инфаркт — и человека нет.
Пусть же будет ему земля такая лёгкая, такая весёлая, каким был он сам!
24 августа, 52. Я прочитал в "Вітчизні" статью "Советский патриотизм".
Ой, неправильно. Обвинять Ал. Прокофьева в непатриотизме?
Этого ладожского бедняка, комбедовца, мужика, бесконечно влюблённого в Россию, в Родину...
Я не знаю — надо или ничего не понимать, или... лучше не говорить...
А Маяковский?
Я не знаю, будет ли у меня время, чтобы написать о В. В. Маяковском так, как я его знаю.
Сдохну, может, — и не напишу!
Должен пока что сказать, что Маяковский был в е л и к и й человек, с вот таким сердцем.
Необыкновенного благородства.
Мне посчастливилось знать Маяковского так, как, может быть, никто его не знал.
Декабрь, 1954. Если бы у меня был такой талант, чтобы описать, чтобы изобразить всё очарование, всю её лукавую улыбку, всю её, — а где слова найти?! — чтобы познакомить Вас с её едва заметными движениями, её хитрыми глазёнками, её надутыми губками.
Вот она бежит ко мне:
— Дзид! Дзед! (Это значит: "Деду! Деду!")
Ей полтора года...
У деда на столике лежат конфеты...
Сколько хитростей у Марьянки (её зовут Марьянка), чтобы эта конфета к ней попала.
Она (ей полтора года) — хитрит. Она деда гладит, она деду улыбается, она деда забавляет, чтобы дед не заметил, как она протягивает ручонку и берёт конфету.
А вы видели, как у ребёнка загораются огни-глазёнки? И какими у неё становятся щёчки? И как губки растягиваются в лукавую улыбку?
Каким надо быть писателем, чтобы изобразить всё это!
С чем сравнишь улыбку ребёнка?
Я смотрю, смотрю на это малое, что стоит передо мной, и не знаю, как передать моим читателям всё то хорошее, что излучают детские глаза.
И я знаю, что если бы мне посчастливилось выразить всю ту любовь, всю ту бесконечную мою приязнь (да что приязнь! Не найду слова!) к народу, — каким бы я был счастливым!
Вот теперь — старый я! — смотрю я на детей — и верю, что будет им лучше!
17 декабря, 54. Сижу и слушаю радио.
Говорят бригадиры, звеньевые.
Говорят они о том, сколько они вносят удобрений, навоза, как они закрывают влагу, как они бьются за урожай!
Какой народ! Какой народ!
А я сижу и плачу! Ей-богу, плачу! Если бы мы, писатели, вносили столько "удобрений" в свою ниву, если бы мы так добросовестно работали! Какой был бы урожай!
18 декабря, 54. Вот я перевожу рассказ Юрия Яновского... Перевожу с русского языка на украинский. Мы знаем Юрия Яновского как прекрасного знатока украинского языка. Почему он написал свои рассказы по-русски? Что это? Подхалимство? Ничего подобного! Если бы я, Остап Вишня, мог написать мои мысли по-английски, по-французски, на каком хотите языке, — разве это унизило бы меня как украинского писателя?
А как бы мне хотелось понять слово товарища из Нигерии, понять и поцеловать уста, которые это слово произнесли...
Но, к сожалению, к превеликому моему сожалению, я не доживу до того времени, когда чёрный человек из Нигерии поцелует мою сестру, дочь, внучку, чтобы у меня в доме бегали, может быть, чёрненькие, может быть, коричневые мои внучата... Такие, как Марьянка... До этого я не доживу.
19 декабря, 54. 2-й съезд писателей СССР. Я не на съезде. Здоровье не позволило. Пусть знает мой стол о том, как капали мои слёзы, не капали, а лились...
Хороший доклад Симонова на съезде. Как не приветствовать такие слова (перепишу их по-русски):
"...Партия всегда указывала нам на воспитательную задачу, стоящую перед всей литературой, подчеркивая при этом, что воспитывать людей можно правдой и только правдой".
Правда... Только она, правда, была поводырём в моей жизни.
Я никогда не предал правды...
19 декабря, 54. Бегают вокруг меня мои внучата: Павлушка и Марьянка.
Маша — не моя дочь, не от меня она родилась. Живёт Маша со мной уже тридцать лет, — полтора ей года было, когда я её увидел, — и я вам скажу, что вряд ли можно больше и сильнее любить своего ребёнка, чем я люблю свою Машу. Не в крови, не в гормонах, выходит, дело. Я не представляю себя, не представляю своей жизни без Маши.
А теперь, когда возле меня прыгают внуки, Машины детки, я не представляю своей жизни без этих внуков, без Павлушки и Марьянки. Я не знаю, вырастут ли мои внучата хорошими, настоящими людьми, — думаю, что будет так, потому что все мы делаем всё для того, чтобы именно так случилось, — но я знаю, что и Павлушка, и Марьянка придут когда-нибудь на дедову могилу. И придут — я в это верю! — не для того, чтобы плюнуть на могилу...
Вот вам и "чужие" дети.
Это — в хате... А разве есть, разве могут быть для меня, для писателя, где-то чужие дети? Нет! И дети Нигерии, и чёрные, и красные, и жёлтые, и белые — все они дети, и все м о и дети, и моё горе, великое горе, в том, что я, имея у себя в хате хлеб, не имею возможности дать кусок хлеба голодному чёрному, жёлтому, красному и всякому другому ребёнку, не могу вызвать у него весёлую улыбку, не могу унять его слезу...
У меня есть зять, отец моих внуков. Чужой он мне? Нет! Не чужой! Он — мой сын! Он даже больше, чем сын. Он — отец моих чудесных внучат! И большое ему спасибо за то, что в моей теперь хате звучит чудесный детский смех, звучат детские голоса.
Январь, 1955 г. Как бы я выступил на 2-м съезде писателей СССР?
1. Я бы прежде всего приветствовал справедливое выступление М. А. Шолохова.
Благородная боль за судьбы литературы была в его выступлении.
Боль за литературу, а не за литераторов.
Что бы я сказал на 2-м съезде писателей?
2. Я бы сказал так: Москва — наша мать. Мы её любим. В чём эта наша любовь должна выразиться? В том, что мы, так называемые периферийные писатели, приехав в Москву, станем на колени? Будем целовать брусчатку Красной площади и т. д., и т. п.?
Нет! Любовь к Москве, по-моему, заключается в том, что, к примеру, один писатель, приехав в Москву, говорит, имеет право сказать:
— Москва моя! Люблю тебя! И как любовь к тебе, привёз вот я "Тихий Дон". Смотри, какой я у тебя "Тихий Дон" есть... А вот твоя "Поднятая целина". Смотри!
Возьми!
Подходят к Москве ещё писатели. ...Смотри, какие чудесные песни, какие прекрасные у тебя люди возле Ладоги! И как они пишут стихи! (А. Прокофьев). ...Слушай, Москва, как у нас "Реве та стогне Дніпр широкий"...
...Смотри, как танцуют лявониху.
...Любуйся, как "Алитет уходит в горы".
...Москва... Радуйся, как воевал "Вася Тёркин".
...А какие "Витязи в тигровой шкуре"... ...А как рос "Абай"!
...Смотри, Москва, как мы тебя любим...
...Даже "Последний из удэге" у тебя первый...
...Как близко к тебе "Далеко от Москвы"...
Вот так бы я говорил на съезде...
Январь, 1955 г. Что такое творчество?
Творчество — это народ! Только!
Вот я, писатель, творю... Думаю... Выдумываю... Записываю...
И если я честно буду анализировать всё моё творчество, — все её этапы, перипетии, — всегда я наткнусь на воспоминания, на это, на это... Вот так я слышал, а это я видел, а это кто-то рассказывал... Пейзаж? Природа? Они перед тобой... От тебя зависит заметить и пересказать то, что ты видел... Природа, краски, звуки, шуршание, мелодии, всё, всё, всё... Всё это есть. Умей схватить и рассказать...
Творчество — народ!
Моя задача — показать, подчеркнуть, окрасить (не в вульгарном смысле) то, что я видел...
Смех?
Сидит женщина... Кормит младенца. Под грудью... Серьёзная... Глубокая... Задумчивая... И, может быть, даже печальная... И вот я, глядя на всё это, полный до краёв уважения к этой матери, хочу её развеселить. Я в этом процессе кормления ребёнка могу — и имею возможность! — подметить какую-то черту, — ребёнок чмокает губами, — а вы возьмите и, подражая ребёнку, чмокните так же. Благожелательно чмокните... Что выйдет? Смех! Почему? Контраст: ребёнок чмокает и взрослый. Какой смех возникнет? Благожелательный! Почему? Мать улыбнётся, потому что вы обратили внимание на её ребёнка.
И так всюду и всегда…
Злой смех? Сатира?
Ловите, наблюдайте контрасты — и будет смех!