я знаю это прекрасное сердце... а если что и было, то он искупил это втройне...
– Да, отец невыносимо страдал, – грустно продолжала Марылька, – он долго пролежал больным, едва не умер... а потом, поднявшись с постели, изменился совершенно, так что никто не мог узнать в нем прежнего грозного вельможу, и не столько изменился он телом, сколько душой: от прежней гордости, дерзости и своеволия не осталось и следа; он стал ко всем добрым, щедрым и милосердным... а ко мне – и словами не передать, как он привязался: жил мною, дышал мною, молился на меня... Весь запас любви, сохранявшийся в его измученном сердце, он отдал мне и действительно сдержал клятву: не расставался со мной ни на один день. Моя улыбка приносила ему единственную радость, моя задумчивость погружала его в глубокую печаль, мое недомогание повергало в ужас... И сколько нежности, сколько теплого чувства проявлял к своей сиротке мой отец, как я полюбила его и за любовь ко мне, и за его страдания... Ах! – Марылька сомкнула глаза и замолчала, подавленная трогательным, щемящим волнением; на ее побледневшие щеки легли дрожащие тени ресниц. – Ах, – очнулась она наконец после короткого забытья, – это было самое счастливое время в моей жизни. Мы снова зажили затворниками в нашем Млиевском замке и жили душа в душу: отец много рассказывал мне о чужих краях, заморских странах и обычаях других народов, давал читать множество разных книг, и мы незаметно коротали долгие зимние вечера, а летом гуляли и ездили по лесам, полям и нашим поместьям... Простой народ, крестьяне – и те полюбили отца; он строго запретил евреям и управляющим обижать их... Однажды при мне кричал, что если кто тронет крестьянина пальцем, то он тронет обидчика саблей... и стал таким добрым, даже до смешного, что однажды назвал крестьян своими братьями... – засмеялась она.
– О мой дорогой, незабвенный друг, – порывисто вздохнул Богдан, – если бы среди магнатов нашлось хотя бы несколько таких золотых сердец, рай наступил бы и на Украине, и в Польше!
Марылька с недоумением посмотрела на собеседника и поняла из его слов только то, что он искренне сочувствует ее дорогому отцу.
– Так вот, мой добрый, мой дорогой пан, – поблагодарила она сияющим взглядом своего нового покровителя и друга отца, – мы прожили с отцом тихо и счастливо почти четыре года, даже тоска по матери стала терять свою горечь и превратилась в кроткую печаль... В то время нас почти никто не посещал... все считали отца помешанным... только однажды приехал к нам этот зверь Чарнецкий; я побоялась выйти и слышала, как он ссорился с отцом, как чего-то требовал, угрожая... кричал, что отец будет объявлен вне закона, – дело едва не дошло до убийства... Я закричала, выбежала, бросилась к отцу и своим появлением, кажется, прекратила ссору... по крайней мере, Чарнецкий, разразившись проклятиями, сразу же уехал. Потом отец рассказал мне, что этот зверь требовал отдать ему меня в обмен на обещание оставить нас в покое. С тех пор отец снова загрустил, сделался мрачным, по ночам стал ходить по комнатам... Я часто слышала его протяжные стоны и болезненный шепот, словно он кого-то о чем-то умолял... Я будила няню, и мы торопливо шли к отцу, иногда находили его на коленях, бледного, дрожащего, с еще не высохшими следами слез на щеках... Он тяжело дышал и говорил, что его преследуют какие-то призраки. С тех пор в нашем замке стали появляться знахарки, гадалки и ворожея... и одна из них, старая цыганка, особенно понравилась отцу: ловкими предсказаниями, удачными советами, а более всего льстивыми речами и клятвами она сумела завоевать его полное доверие; сначала я страшно боялась этой старухи, но она преодолела и мое отвращение то рассказами, то забавами, то разными угождениями; наконец она приручила и меня, уверяя всех, что души во мне не чает... В последнее время цыганка окончательно поселилась у нас; отец щедро награждал ее, посылал на разведку, получал от нее разные сведения и следовал ее указаниям...
Марылька замолчала и провела рукой по лбу. Лицо ее становилось все бледнее, глаза сосредоточенно смотрели в одну точку, словно всматриваясь в разворачивавшееся перед ней прошлое. Богдан жадно слушал рассказчицу; каждое ее слово падало жгучей искрой ему на сердце и оставляло след: и печальная история его умершего друга, полная таинственных событий и роковых невзгод, и судьба его дочери, которую он поклялся умирающему товарищу любить как родное дитя, – все это трогало его душу и целиком захватывало его. Время шло; ночь незаметно плыла; чайка раскачивалась все сильнее...
– Однажды, помню, – снова медленно и с напряжением заговорила Марылька, словно ей было не под силу пробудить пережитый и уснувший ужас... – отец получил какое-то тревожное известие, весь побледнел, зашатался... Мы перепугались... Цыганка прибежала, заговорила сглаз и начала гадать: разбрасывала зерна, жгла травы, кипятила какое-то снадобье и наконец сказала, что отцу нужно собирать войско, потому что неотвратимая беда уже у ворот... А отец ответил ей: "Если, – говорит, – это та беда, которую навлек на меня мой лютый враг, и если она созрела на сейме, то мне остается одно из двух – либо подставить свою буйную голову, либо бежать... но Марыльку свою я все равно не отдам: ты спасешь ее..." Цыганка принялась клясться и целовать отцу колени, а я со слезами бросилась ему на шею... А на второй или третий день... Ой! Ой! Иисус и Мария, что произошло! Чарнецкий окружил наш замок целым войском с пушками, начал обстреливать его, а местечко поджигать... Отец приказал запереть ворота, поднять мост и поклялся вместе с нашей дружиной лечь костьми, но не отдать на разграбление наследие предков... Хотя он был бледен, в его глазах сверкал прежний огонь гордой отваги; он торопливо позвал цыганку, передал ей кошель с червонцами и меня и взволнованно, горячо произнес: "У всех единый Бог на небе, ты поклялась Им спасти мою дочь, так исполни же свою клятву... минута настала!.. Вот ключ от железной двери в подземелье, откроешь ее, а там под землей идет ход версты на две, до скалы в грабовом лесу, где ждут лошади... Ночью скачи в степь, сколько сможешь, а днем пережди в балке... я вас догоню... а если не успею за день, спешите к днепровским порогам..." Он крепко обнял меня, перекрестил и провел в подземелье... Земля шаталась от ударов пушек, вдали сверкали молнии, небо стало кровавым... ой, как было страшно! Отец запер за нами тяжелую дверь, и нас сразу окутал могильный мрак, разлучив меня и с отцом, и с родным домом. Матерь Пресвятая! Увы!{133} – Она в изнеможении откинулась назад, бледная и дрожащая, закрыла лицо руками и судорожно затряслась от рыданий...
Богдан испугался ее истерического плача, стал утешать сироту ласковыми словами и обещаниями, но, увидев, что это не помогает, бросился к шкафу, налил в кубок старого меда и уговорил Марыльку выпить. Она сделала несколько глотков, и живительная теплота разлилась по ее жилам. Вскоре у панночки согрелись руки и ноги, на щеках появился алый румянец, в голове поднялся какой-то сладкий туман... и болезненные всхлипывания стали постепенно стихать, уступая место легкому, пленительному оживлению...
Марылька улыбнулась сквозь слезы и ласковым взглядом чудесных глаз скользнула по красивым чертам мужественного лица, полного шляхетского благородства и рыцарской доблести, а затем, словно чего-то смутившись, опустила глаза, прикрыв их тонкими стрелами темных ресниц. Она незаметно отодвинулась от своего покровителя, села на ковре, приняв грациозную позу, и только вздрагивающее дыхание выдавало еще не утихшее волнение. Инстинктивно, смутно Марылька понимала, что ее красота производит впечатление, и это осознание пробуждало в юном сердце радость, вызывало еще неведомое чувство торжества; новые впечатления одновременно смущали ее и пробуждали присущее ей кокетство. А Богдан с умилением не отводил глаз от этого распускавшегося цветка и незаметно, невольно поддавался его очарованию.
– Панночка, дитя мое, посланное мне Богом! – заговорил он снова после долгой паузы, положив ее тонкие прозрачные пальцы в свою сильную руку. – Я не могу опомниться от Божьей милости, словно все это сон, дивный, светлый сон из детства...
– Ах, пан мой, – пропела серебристым голосом панна, – Царица Небесная сжалилась надо мной; я так горячо, так безутешно Ей молилась! – Она подняла дивные синие глаза, затуманенные слезами, и с очаровательной улыбкой произнесла: – Но пан найдет и вернет мне моего родного отца?
– Пока, – глубоко вздохнул Богдан и отвел глаза в сторону, – я ничего не могу тебе сказать, цветочек... но Бог поможет... Вот освобожусь хотя бы немного... Да ты, дитя, не печалься: я ведь поклялся стать тебе отцом. Будешь ли рада другому отцу, полюбишь ли меня – не знаю, но мне названная дочь будет дороже родной.
– Отец! – порывисто воскликнула Марылька и неожиданно поцеловала Богдана в руку, а затем, заметив его протест, отскочила в угол и бросила на него исподлобья благодарный, сияющий взгляд.
– Крошка моя, птичка моя, никогда не целуй мне рук, – растроганно произнес непривычный к такой ласке казак.
– Пан – мне отец. А отца нужно любить и почитать, – лукаво улыбнулась Марылька и съежилась, словно котенок.
– О, люби меня, моя радость! – с неожиданным пылом воскликнул Богдан. – Не пожалеешь, что обрела нового защитника... Но расскажи мне, дочь, как ты оказалась здесь? Что произошло с тобой после того дня, когда ты ушла с цыганкой?
– Мы бежали всю ночь, – снова начала Марылька, – бежали вторую и третью... а затем остановились в землянке. Отца все не было, – грустно вздохнула она. – Так прошло пять мучительных дней и ночей. Сначала я злилась, а потом рыдала и просила, чтобы ведьма меня убила... перестала есть, и даже цыганка испугалась, что я похудею... Тогда она сказала, что пойдет и разыщет проводника, с которым мы сможем добраться до порогов. Как ни боялась я оставаться одна в той яме, посреди страшной пустыни, но стала даже просить цыганку поскорее разыскать проводника... а лошади у нас были еще из-под Млиева: они стояли в другой яме.