Богдан указал на нее рукой и приказал налечь на все весла; чайки помчались наперерез судну. Богдан знал, что со стороны солнца чайки могут незаметно приблизиться к галере на довольно близкое расстояние, – запорожские ладьи так низко сидели в воде, что заметить их можно было лишь вблизи. Поэтому Богдан без всякого риска ускорял ход, желая до наступления полной темноты определить, что собой представляет неприятельское судно, хорошо рассмотреть его, оценить силу защиты и приготовиться к нападению во мраке, в самые обляги, то есть во время первого сна, около полуночи.
Парусное судно лавировало против ветра и медленно продвигалось вперед, а чайки на дружных веслах неслись стрелой и вскоре, еще задолго до наступления полной темноты, оказались впереди судна; теперь оно беззаботно покачивалось на волнах перед их глазами на расстоянии не более полуверсты. По виду это была хорошо вооруженная галера средних размеров; направлялась она, по всей видимости, из Крыма к Босфору.
Созвав чайки вокруг себя, Богдан отдал следующий приказ: неподвижно держаться полукругом впереди галеры на одинаковом расстоянии, – чтобы ни шороха, ни звука, ни одной искры, не говоря уже о курении трубок. Хорошо осмотреть оружие и порох: если порох отсырел или подмок, наполнить пороховницы и мушкеты сухим, поправить кремни и полки; подготовить крючья и лестницы; на каждой чайке оставить только рулевого и десять гребцов, – всем остальным идти в бой. Нападать после первого крика петуха; окружив галеру со всех сторон, дать залп из мушкетов, сразу зацепиться баграми и крючьями и взбираться на судно; у каждого должны быть заряженные пистолеты, в руках – сабля, а в зубах – запасной нож.
– Об отваге и напоминать нечего, – закончил Богдан. – У каждого из вас ее вдоволь, а для успеха дела нужны лишь осторожность перед нападением и дружный натиск. Галера, очевидно, купеческое судно, поэтому нас ждет богатая и роскошная добыча. Ну, с Богом, друзья мои, удачи вам! – Богдан поклонился всем.
– Спасибо, атаман! – тихо загудело с чаек, и они разошлись широкой дугой под покровом уже опустившейся на море ночи. Вскоре вокруг ничего не было видно, кроме загоравшихся в небе звезд и тусклых огоньков на вражеской галере.
Тишина и темнота; к ночи ветер совершенно стих, только временами слышались тихие вздохи еще не успокоившегося моря; усталые волны уже не гнались одна за другой, а лениво поднимались, росли и тут же опадали тяжелой зыбью; на темных вздымающихся массах вблизи мерцали и дрожали бледные искорки отраженных звезд; все было однообразно и мрачно, время ползло незаметно.
Стоит Сулима на своей чайке и с тревожным нетерпением смотрит по сторонам: не двигаются ли соседние чайки? Но соседних чаек не видно, а фонари на галере становятся все яснее и больше: то ли из-за сгущающейся темноты, то ли галера приближается... Это было бы даже на руку, меньше работы гребцам, но поди угадай, когда нападать? Как назло, петух на его чайке пропал во время бури, – вот и попробуй определить время!
– И как же ты, – с укором обращается Сулима к своему кашевару, – не уследил за петухом?
– Да что с ним, пан атаман, сделаешь, если он взял да и сдох?.. Мы привязали его за ногу, а волна как начала хлестать его да бить головой о перекладину, так он и вытянулся...
– Эх, а теперь без петуха хоть плачь, – чесал затылок Сулима. – Ты прислушивайся, может, услышишь крик петуха с какой-нибудь соседней чайки.
– Да я прислушиваюсь.
– Стой, тихо! – Сулима схватил его за руку и замер.
В тишине между всплесками моря слышался то ли далекий хриплый крик петуха, то ли громкий храп с присвистом.
– Петух? – спросил Сулима, дрожа от волнения и охватившего его боевого азарта.
– Похоже, он, – таинственно ответил кашевар. – О, слышишь, атаман, как ловко выводит: кукареку!
Но Сулима уже не мог ничего ни слышать, ни соображать, иначе легко узнал бы в этом петухе сладкий храп казака Запрыдуха; сердце его забилось от безумной отваги, глаза налились кровью, и он крикнул чужим голосом:
– За весла! На галеру, вперед!
На соседней чайке его крик вызвал такую же тревогу, и она понеслась вслед за Сулимой, а остальные чайки, ничего не подозревая, продолжали ждать петушиных криков.
Стоя на носу своего байдака, Богдан тоже услышал какие-то возгласы и неясный шум весел; но, будучи твердо уверен, что никто не осмелится нарушить его приказ, решил, что ему просто послышалось. Однако один-другой огонек, торопливо мелькнувший на палубе вражеской галеры, заставил его встрепенуться. Вдруг на ней вспыхнули молнии и раздался грохот десятка орудий.
Разумеется, ядра бесцельно пролетели в темноте над головами, но последовавший за ними залп из мушкетов возле самой галеры показал, что кто-то уже начал атаку, и Богдан зычно крикнул:
– За мной, вперед!
Сулима же, оказавшись вместе с другой чайкой у самого борта и не понимая, почему остальные опаздывают, не решился с горсткой удальцов идти на абордаж и стал ждать товарищей; а чтобы обмануть и напугать проснувшегося врага, принялся крутить веремию, то есть давать залп, отходить на лодке, неожиданно появляться с другой стороны, осыпать палубу пулями, налетать с третьей стороны и так далее. Эти маневры он вместе с другим атаманом выполнял так искусно, что на галере приняли две чайки за целую флотилию и начали отступать. Когда же на помощь подоспели еще три чайки, Сулима решился смело атаковать нос судна. Поднялись багры, крючья вцепились в бока галеры, на борта взлетели веревочные лестницы, и по ним под прикрытием непрерывного мушкетного огня полезли отчаянные смельчаки. Но непрошеных гостей на галере встретили с яростью: первые храбрецы мертвыми упали в море; раненый Сулима безвольно повис на руках товарища; разъяренные из-за своего куренного атамана казаки с отчаянным мужеством бросились на галеру, но встретили на палубе жестокое сопротивление. Отчаяние и ужас придавали храбрости сгрудившимся на носу противникам, которые превосходили числом горстку нападавших и имели преимущество благодаря своему положению.
Много уже полегло удальцов, много казацких душ взлетело к темному небу; наконец кто-то среди нападавших крикнул: "Огня! Поджигайте их!" – и пылающие факелы вонзились в деревянные просмоленные бока галеры. Тем временем к корме подлетела атаманская чайка, и Богдан без единого выстрела вцепился железными крючьями в галеру; забросив веревочную лестницу, он первым поднялся на палубу; вслед за ним вскочил Рассоха, а затем и остальные. Татары, растерявшиеся из-за поднявшегося черного дыма, отшатнулись назад и увидели у себя в тылу на палубе черных шайтанов; с развевающимися чубами, налитыми кровью широко раскрытыми глазами, оскаленными зубами, саблями и бердышами в руках, с дикими криками и хохотом они действительно напоминали выходцев из самого пекла. Казаки стремительно бросились на ошеломленных врагов; те, не понимая, от кого защищаться, сгрудились посреди палубы и, отступая, давили друг друга. Раздались стоны и проклятия, полилась кровь... Оставшиеся без защиты борта были атакованы всеми силами чаек. Вскоре вся палуба заполнилась запорожцами; они со всех сторон налетали на врагов и с криком: "Бей неверных!" – беспощадно убивали татар и турок; последние уже не защищались, а, бросив оружие, лишь молили о пощаде; но ожесточенные запорожцы, особенно казаки Сулимы, ничего не слушали и уничтожали всех подряд.
А в черных клубах поднимавшегося дыма уже начали взлетать змейками блестящие язычки пламени; они обвивались вокруг рей, скользили по парусам и сливались в потоки яркого огня, который вскоре осветил страшную картину человеческого насилия и жестокости.
Освещенные багровым отблеском разгоревшегося пожара, окровавленные и закопченные пороховым дымом, словно адские тени, запорожцы носились по палубе, разыскивая и настигая своих жертв, а те безнадежно метались и в отчаянии бросались в море, но и там их настигала неумолимая смерть. Когда палубу очистили от неприятеля, запорожцы бросились за добычей в каюты и трюм. Богдан несколько раз пытался прекратить резню, но в сатанинском гвалте не было слышно даже его зычного голоса.
– Не убивайте всех! Оставьте "языков"! – кричал он, побагровев от напряжения, но никто не слышал приказа. Наконец Богдан высоко поднял булаву и страшно рявкнул: – Стой! Довольно!
На этот раз крик атамана услышали, и все остановились, словно окаменев.
– Довольно убийств, – еще громче произнес атаман, – обыскать галеру и привести ко мне живых "языков"; возможно, где-то здесь спрятаны и наши братья-невольники. Торопитесь: огонь скоро выгонит нас отсюда!
– Слушаем, батька, – отозвались казаки и толпой бросились в каюты и трюм.
Вскоре палуба возле кормы начала заполняться добычей, которую приносили казаки; появились тюки с дорогой габой, адамашком и другими тканями, выкатили целые бочки дорогого вина, грудой сложили оружие, в одну кучу свалили золотые кубки, серебряную посуду и сундуки, наполненные червонцами. Под наблюдением деда все это переносили на атаманскую и другие находившиеся рядом чайки, чтобы позднее по-товарищески разделить добычу. Казаки все быстрее бегали по закоулкам, отыскивая новые помещения, но нигде не находили живого товара; только из-под опрокинутой бочки вытащили двух молодых татарчат, но от страха они не могли сообщить, кто они и куда их везли. Перебранка, топот и стук не умолкали вокруг и заглушались лишь гулом ревущего пламени, охватившего всю переднюю часть галеры и взлетавшего огненными крыльями с горящих рей и парусов к багровому небу.
– Эй, ребята, живее, – кричал дед в трюме. – Того и гляди огонь доберется до пороха!
– Назад, на чайки! – властно крикнул Богдан, раздраженно ударив булавой.
Многие со скрытым недовольством начали подниматься на палубу и, ужаснувшись картине пожара, поспешили на свои чайки.
Вдруг где-то под палубой раздался женский крик; он звонко прорезал нараставший гул огня и вонзился Богдану прямо в сердце... В звуке этого голоса ему почудилось что-то знакомое и родное.
– Кто там? Остановитесь! – Он бросился было на помощь, но в это время на палубе появился запорожец со зверским выражением лица; на руках у него билась молодая красавица-турчанка.
– Вот так находка! – рычал обезумевший казак. – Повеселимся, братцы!
Яркое зарево бушующего огня освещало побледневшее от ужаса лицо, полное чарующей юной красоты, и склонившееся над ним разъяренное звериное обличье.
Богдан взглянул и невольно вскрикнул: в этом прелестном лице он узнал неземное видение, явившееся ему когда-то во сне в занесенной снегом степи и оставившее неизгладимый след в его сердце.