– Черпайте шапками, пригоршнями, чем попало! Только бодрее, ребята, бодрее! Буря уже начинает стихать!
Половина гребцов бросилась в трюм и усердно принялась вычерпывать прибывавшую воду; приободрились и упавшие было духом товарищи: слова атамана вдохновили всех. Ураган хотя еще и не утих, но уже не усиливал своего неистовства; несущиеся тучи становились прозрачнее и светлее; их оторванные края уже не касались разбивавшихся в пену вершин; ветер только стонал, но среди глухого грозного шума уже не слышалось зловещего визга и свиста.
– Держитесь, дети! – воскликнул дед. – Море уже перебесилось! Успокоилось после покойника! Только дружнее, дружнее!
Со всех сторон чайки торопливо выплескивали воду, разбивавшуюся о спины и головы гребцов; впрочем, их и без того хлестали струи, срывавшиеся с боковых волн, и, промокшие до нитки, казаки уже не обращали внимания, окатывает их водой снизу или сверху.
Богдан огляделся и заметил, что море словно одновременно потемнело и прояснилось; прежде лишь вблизи чернели дрожащие бездны и возвышались темные волны, а вдали гребни, рассыпавшиеся брызгами и пеной, застилали весь горизонт непроницаемой белесой мглой, словно кружилась снежная метель; теперь же эта мгла становилась прозрачнее, и сквозь нее уже виднелись темные силуэты бросавшихся друг на друга валов. Но как ни напрягал Богдан зрение, он не замечал на их вершинах ни одной чайки.
– Что-то, дед, не вижу я, – тревожно обратился он к Нетудыхате, – ни одной нашей чайки.
– Черное море их разбросает, – покачал головой старик, – но потопить вряд ли потопит: эти крылья не позволят лодке опрокинуться... разве что разбушевавшееся море их пообрывает.
Камышовые связки, прочно прикрепленные к бортам, действительно спасали чайку от крушения: несмотря на самые отчаянные взлеты, падения и скачки, они постоянно удерживали лодку в равновесии, не позволяя ей ни опасно накрениться, ни опрокинуться.
– Э, да уже проходит, проходит, – указал дед на дальний горизонт, приставив руку к глазам, – вон на желтой бахроме синеет небо, словно василек во ржи. Не печальтесь, ребята, – весело крикнул он всем, – буре конец! Запомните мое слово: не пройдет и часа, как засинеет небо и засияет на нем ласковое солнышко!
– Дай-то Бог! – отозвались гребцы, энергичнее взмахивая веслами.
– Хоть бы обсушило, а то с нас ручьями льет, – заметили другие.
– Зато теперь чистые, славно выкупались! – пошутил и атаман, налегая на руль.
– Правда! – дружным хохотом откликнулись все, и мрачное выражение сразу исчезло с лиц, глаза оживились, послышались негромкие разговоры.
Дед оказался прав: синие точки на краю горизонта вытягивались в большие светлые пятна; наконец и над головами казаков распахнулась темная дымящаяся завеса, а услужливый ветер принялся рвать ее все сильнее, унося вдаль клочья... Вот выглянуло и солнце, осветило взбаламученное грозными волнами море, и оно заблистало темными сапфирами, засверкало на гребнях изумрудами.
– Как вы думаете, дед, – обратился Богдан, вытирая рукавом рубахи крупные капли пота, выступившие на лбу, – где мы теперь? Куда нас, по-вашему, занесло?
– Думается, нас больше гнало к Крыму, – немного подумав, ответил дед, – ведь ветер сначала бил нам в затылок, значит, гнал прямо на юг, а потом словно повернул в правую щеку... стало быть, начал дуть с запада, ну и выходит, что повернул нас к Крыму.
– А как думаете, далеко этот Крым?
– Да кто его знает? – почесал дед затылок. – Теперь, считай, уже перевалило за полдень... Если повернуть левее, то скоро, думаю, можно будет увидеть берег.
– А где мы сейчас?
Дед развел руками.
– До Кафы далеко или нет?
– До Кафы? – изумился дед. – Что ты, Бог с тобой, сынок, – куда замахнулся! Кафа ведь на другом берегу Крыма! Нужно обогнуть его за Херсонесом{131}, и только тогда можно попасть в Кафу... до нее два-три дня пути... если хорошо гнать... А тебе, сынок, зачем Кафа?
– Нельзя же, – нерешительно начал Богдан, – двигаться через море, не собрав всего товарищества, всех чаек, не оставлять же здесь кого-нибудь на погибель? А их ведь будет прибивать к берегу... значит, там и следует собираться, – это во-первых; а во-вторых, чтобы не терять времени попусту, можно было бы навестить Кафу, эту нашу невольничью тюрьму, освободить наших братьев, а затем уже вместе двинуться на басурман.
– Не годится, пан атаман, – задумчиво покачал головой Нетудыхата, – поверь мне, сынок, на слово...
– Да что вы, дед, говорите... – смутился Богдан. – Я ведь только размышляю, а не говорю, что уже решил...
– Так, так, сынок, ведь ты и сам прежде иначе думал, – просветлел дед, – только, по-моему, если и ждать товарищество, то на этой стороне... Да чайки скоро и сами соберутся... как только море перестанет бушевать, так и начнут выныривать... А собравшись, нужно, не теряя ни минуты, лететь к берегам Анатолии, чтобы напасть врасплох... В Кафу же сейчас идти не с руки, да и опасно: куда угодно, а в Кафу наверняка уже сообщили о нас, если хотя бы одна из тех бритых собак осталась в живых.
– Верно! – вынужден был согласиться Богдан, хотя желание исполнить предсмертную просьбу друга и влекло его в Кафу.
Тем временем небо совершенно очистилось и уже сияло чистой лазурью; только на восточном краю горизонта еще темнели клочья разорванной исчезавшей тучи, а запад был весь залит лучами яркого весеннего солнца; в этих широтах они уже хорошо согревали, что особенно приятно почувствовали продрогшие казаки.
– Эх, благодать! – восторженно отозвался Рассоха, снимая рубаху. – Тело-то сразу оживает.
– А что, братцы, – заметил другой, – славную Рассоха придумал штуку, – снимайте все рубахи!
– Это правильно, дети, – улыбнулся и дед, – без мокрой одежды быстрее согреетесь, а рубахи выкрутите и развесьте на реях; на ветру да на солнце мигом высохнут!
Все засуетились, и через две-три минуты на скамьях уже сидели обнаженные по пояс запорожцы, блистая атлетическими формами бронзовых тел. Богдан позволил для подкрепления после необычайных трудов выдать каждому по кружке водки, и, отогретые солнцем и хмельным напитком, гребцы, полные радостного воодушевления и ожившей удали, снова принялись за работу с необычайной энергией.
Ветер заметно стихал, и хотя не успокоившиеся волны еще грозно ходили по морю, чайка уже грациозно, без скачков и метаний, взлетала на сверкающие гребни и плавно спускалась в сапфирные впадины. Богдан, окончательно убедившись, что опасность миновала, передал рулевому весло и отправился в свою каюту сменить белье и одежду.
Здесь, при виде опустевшего ложа, на котором еще недавно лежал его несчастный товарищ, сердце Богдана сжала тоска: перед ним словно живой стоял образ безвременно погибшего друга и умолял спасти, приютить его дочь... и этот погубленный ангел, этот сорванный цветок становился ему особенно дорог... Но разве он смеет теперь вопреки интересам страны броситься на ее поиски? Ведь он оставил в руках татар своего дорогого приемного сына, возможно, обреченного на верную гибель. А что ему оставалось делать? Он оставил бы и родного сына, случись такое. "Нельзя жертвовать всеми ради одного", – повторил Богдан; но, несмотря на очевидную справедливость его поступка, сердце ныло от неутихающей боли. Некоторое утешение приносила ему лишь мысль о том, что Олекса прекрасно говорит по-татарски и лицом похож на татарина. Может быть, его пощадят... оставят в плену?.. Но вряд ли! Вернее всего, его уже либо повесили, либо бросили на дно...
Богдан дернул себя за чуб и, чтобы избавиться от разъедавших сердце мыслей, стремительно выбежал на палубу.
– Ну что, чаек еще не видно? – спросил он встретившегося ему Рассоху.
– Нет, батька, – ответил тот, – хотя в одном месте словно что-то мелькает.
Богдан приказал замедлить ход чайки, – благо погода уже не мешала этому, – и выстрелить из пушки. Чайка вздрогнула, грянул выстрел, и через несколько минут среди шумящего моря словно послышался отзвук такого же выстрела: то ли это была игра прихотливого эха, то ли другая чайка ответила на атаманский призыв.
– Будем ждать, – сказал Богдан, – вон действительно плывет одна наша чайка. Может быть, милосердный Бог направит к нам и остальные. А мы, братцы, тем временем подкрепим свои силы тем, что Бог послал; нужно поесть, изголодались мы изрядно!
– Да так, батька атаман, – весело откликнулись некоторые, – что готовы весла грызть!
– Ну так тащи, Рассоха, из кладовой припасы, – с легкой улыбкой произнес Богдан и отошел к рулю на помост.
Чайка двигалась вперед плавными широкими скачками. С высоты помоста Богдан уже отчетливо видел спешившую к ним другую чайку, а вдали заметил и третью. Он приказал повторять выстрелы каждые полчаса, а сам зорко следил, чтобы они не привлекли какое-нибудь вражеское судно.
Запорожцы пообедали или, вернее, перекусили после полудня и закурили трубки. В отдельных группах начались тихие разговоры; товарищи делились впечатлениями, рассказывали случаи из прежних походов, но главными темами бесед были гибель Морозенка и самопожертвование Грабины; с глубокой набожностью каждый вспоминал о нем что-нибудь доброе и просил Бога зачесть ему это на том свете, с искренней скорбью говорил о погибшем товарище, но о его последней исповеди, о публично признанных грехах никто не проронил ни слова, словно этим добровольным забвением товарищество прощало ему все ради его доброй души и искреннего сердца.
И все единодушно решили, что такого доброго товарища не скоро встретишь.
Солнце уже опускалось к закату, дальняя зыбь сверкала яхонтами и аметистами, а чаек собралось не больше двадцати; созвали военный совет и решили всю ночь лавировать в этих местах, время от времени подавая о себе весть выстрелами, а если и к утру остальные чайки не соберутся, значит, их унесло неизвестно куда и они сами выбрали другой путь или, может быть, многие погибли: буря была необычайно жестокой, могла порвать всю оснастку чаек и пустить их ко дну; тогда утром и следовало решить, что делать дальше. Очевидно, нападать такой малочисленной группой на азиатские берега было бы безумием, поэтому в душе Богдана вновь шевельнулась надежда относительно Кафы. На ночь же он направил атаманскую чайку не к берегам Крыма, а в открытое море.
Не успело солнце погрузиться в море, как Богдан заметил на самом краю горизонта не чайку, а настоящее морское судно, по всей вероятности турецкую галеру.