Все последние события совершились так быстро, что он еще не мог ни разобраться в мыслях, ни оценить своего положения, ни уяснить, отчего у него в груди стояла тупая, давящая боль. Одно только поднимало в нем силы: сознание, что пока он ушел от кола.
Вдруг, проезжая мимо обоза, он увидел казаков, прикованных к повозкам цепями; между ними он узнал и двух своих товарищей по многим сечам и по последней – Бурлия и Пешту. Сердце казака облилось кровью от жалости, а вместе с тем сжалось от подступившего холода.
– Ба! Смотри, Хмель здесь! – отозвался Бурлий.
– Верно, он – и в почете! – прошипел Пешта.
– Вот так штука! Ловкач! – засмеялся первый.
– Устрою и я ему штуку! – крикнул второй.
Ни жив ни мертв, Богдан ударил коня острогами и вынесся с отрядом вперед... Несколько мгновений он не мог прийти в себя, пораженный этой новой, неотвратимой опасностью; но движение окружавших его войск, стук конских копыт, шорох оружия заставили его скоро вернуться к действительности, и весь ужас его положения встал перед ним с новой силой.
Что делать?.. Что предпринять?! Сквозь скрип телег и стук конских копыт до слуха Богдана доносилось мерное позвякивание цепей, и этот мрачный, зловещий лязг, словно погребальный колокол, сопровождал движение его мыслей. Он знал, без сомнения, какая участь ожидает завтра его братьев, друзей; он знал, что весть о его появлении в лагере Вишневецкого не в цепях, а на свободе и даже с некоторым почетом, облетела уже всех пленников и что все товарищи объясняют это его изменой. "Но те, все остальные, – думалось ему, – пусть... пусть кричат, и бранят, и проклинают!.. Хотя это и тяжко, ох, как тяжко; но, пожалуй, на руку: такой взрыв негодования будет лучшей рекомендацией для Яремы. Но если Пешта и тот вздумают исповедаться перед смертью да рассказать, какой неизвестный воин помог и Гуне, и Филоненку? А!" – Богдан передвинул шапку и почувствовал, что волосы начинают шевелиться у него на голове.
Умереть так рано и так глупо, смертью позорной, бесславной... и это ему, когда он чувствует в груди столько энергии и силы, когда у него еще столько жизни впереди! Неодолимое желание жизни охватило все его существо... Нет, он должен выгородить себя!.. Но как? Не шепнуть ли Яреме, чтобы он скорее покончил с опасными пленниками? Что значит день жизни... не лишние ли мучения? "Но нет, нет! Retro, satanas, retro, satanas!{44} – поспешно прошептал он, крестясь под кереей. – О, до каких зверских мыслей может довести это бессильное, униженное состояние! Однако надо же решаться на что-нибудь: время идет, и рассвет недалеко... Уйти? Нет, мне не дадут сделать и шагу... А может быть, удастся спасти, – сверкнула у него надежда, – хотя бы тех двух? Попробовать, но как? Единый Господь, прибежище мое и защита!" – задумался Богдан и начал исподволь замедлять шаги своего коня и отставать к обозу. Люди сидели и дремали в седлах, так что маневра его не заметил никто; наконец, после томительного получаса Богдану удалось поравняться с одной из первых телег.
– Ты тут, Пешто? – тихо окликнул он одного из сидевших в возу.
Опущенная голова поднялась, и на Богдана взглянула пара узких, косо прорезанных глаз: взгляд этот был полон затаенной ненависти и презрения.
– А что, брат-предатель, – громко произнес он, – полюбоваться приехал, как товарищей казнить будут?
И Богдан заметил в темноте, как блеснули желтые белки Пешты и как тонкие губы искривились под длинными усами.
– Тише, молчи! – прошептал Богдан. – Сам попался... чуть на кол не угодил... Пощадили, чтобы указал дорогу... Едем в Кодак... все сделаю, чтобы спасти... Надеюсь; только молчи, ни слова!
– А если солжешь, обманешь? – переспросил Пешта. – Смотри, погибнем мы, так и тебе не уйти.
На других телегах, которые медленно двигались в темноте, не слышали переговоров Богдана. Под мрачным и низким небом они тянулись на фоне белесоватого снега смутною, громыхающей цепью; кое-кто из казаков сидел, опустив голову, кое-кто лежал, а кое-кто, прикованный цепью за шею, шел за телегой... Не раздавалось ни стонов, ни криков, ни воплей, а какое-то холодное, молчаливое равнодушие царило над ними... Казалось, что перед ними тянулась не прощальная, последняя ночь, а медленно разворачивалась их безрадостная, горькая жизнь, такая же мрачная и суровая, как эта холодная, темная степь.
Богдан тихо вздохнул.
– А что пан делает здесь? – раздался у него за спиной неприятный и резкий голос Ясинского.
Богдан вздрогнул, но ответил спокойно:
– Бунтарей хотел посмотреть.
– Удивляюсь пану; я думаю, он видел их ближе и чаще, чем мы, а может, нашлись и соратники?
– Пан шутит, конечно, как шутил и с колом, – уязвил его Хмельницкий, овладевая собой, – ведь я не так глуп, чтобы подъезжать для улики, если бы таковые тут были, – ведь иначе и меня бы сейчас исключили из хоругви!
– У, сто двадцать чертовских хвостов и пану ехиде, и всем вам в зубы! – прошипел ему вслед Ясинский, закусывая ус. – Погоди, уж я тебя выслежу, доеду!
Между тем ночь близилась к концу. Фигуры всадников вырезывались все яснее и яснее; посветлело и свинцовое, низко нависшее небо. Предрассветный холод пробирал до костей. Лица казались грязными и желтыми. Сырой, противный ветер поднимал гривы лошадей и пробирался под плащи и в рукава. Кое-где среди всадников слышалось короткое проклятие... а там, в конце обоза, раздавался все тот же однообразный, томительный лязг.
– Ясновельможный князь требует пана к себе, – раздался около Хмельницкого голос молодого оруженосца.
Богдан выехал из толпы, пришпорил коня и через минуту почтительно остановился возле князя.
– Ну, что же, вацпане, – обратился к нему вполоборота Вишневецкий, – скоро ли до Днепра?
– Как ехать, ясный княже? – поклонился Хмельницкий.
– По-яремовски.
– Через час ваша княжеская милость остановится на берегу.
– А скажи мне, откуда ты степь так хорошо знаешь? – как-то отрывисто спросил Вишневецкий, бросая из-под бровей стальной взгляд.
– По поручениям ездил не раз.
– Но... конечно, вацпан и в Сечи бывал, и с дьяволами якшался?
– Не был бы иначе казаком, ясный княже.
– Люблю, кто говорит правду смело.
Князь продолжал двигаться вперед; за ним, на почтительном расстоянии, следовал и Хмельницкий, приближаясь при разговоре и отставая при молчании.
Теперь, при совсем уже рассветшем небе, эти две фигуры выделялись совершенно ясно. Рыжий, сухощавый арабский конь князя нервно выступал впереди, – казалось, он ежеминутно готов был подняться вперед; сам всадник выражал признаки живейшего нетерпения; он то подергивал рукой вверх опускавшийся от сырости ус, то бросал по сторонам пытливые взгляды. Белый конь Хмельницкого выступал спокойно и величаво; осанка всадника дышала такой же уверенностью, лицо, казалось, застыло в сосредоточенном выражении, но в глазах, в глубине, горел такой острый и жгучий огонь, что, если бы холодный взгляд Иеремии встретился с ним, он бы позеленел от злобы. Эта холодная зимняя ночь запала в душу Богдана, и ему казалось, что звук казацких оков будет звучать в ней теперь навсегда.
– А! – вдруг спохватился Иеремия. – От Кодака далеко ли до Сечи?
– Сухим путем, пане княже, в обход – дня два, а то и больше, – приблизился Богдан, сдавив коня шенкелями, – дорог нет... овраги... горы... болота... А если Днепром, через пороги, то всего десять часов ходу.
– Сто дьяволов! Это бешеная скачка по бешеным волнам.
– Да, бешеная и опасная... и то только в половодье, а в другое время года она почти невозможна: подводные скалы и камни на каждом шагу сторожат дерзкую чайку.
– Проклятое место! Оттого его, верно, черти и выбрали?
– Но эти черти могут быть страшны для врагов Посполитой Речи, а не для отечества.
– Надеюсь, теперь не страшны, – зло засмеялся князь скрипучим, сухим хохотом, – я сбил им рога.
– Они могут быть преданы, клянусь, пане княже, – душевным голосом пробовал тронуть князя Богдан, – сердце казачье признательно и благородно...
– Лживо, вероломно! – перебил Вишневецкий.
– Если и бывали такие печальные случаи, ясный княже, то казаки в этом брали пример у своих вельможных наставников.
– Что-о? – вскипел князь.
– Ваша княжеская милость простит... Я груб, быть может, и не умею прикрасить правду притворной лестью; но почему же все казачество и весь наш народ не поверит никаким клятвам каноников, ни их целованию креста, а поверит лишь одному слову князя Яремы? Потому что князь Ярема никогда в жизни его не ломал, потому что его слово и на земле, и у Бога – святыня!
– Таким и должно быть шляхетское слово! – торжественно сказал мягким тоном Ярема, польщенный и даже покрасневший от удовольствия. Слова казака помазали его душу нежным, душистым елеем, и у него промелькнула невольная мысль: "Однако мне не приходило в голову, что между хлопами могут быть такие ценители!"
– Но таково ли оно у других вельможных панов, – ясновельможный князь хорошо знает... потому-то, хотя всякий из нас трепещет при имени князя Яремы, но зато за одно его ласковое слово всякий отдаст и жизнь... Пусть попробует ваша княжеская милость оказать милосердие, и он приобретет таких верных слуг, каких ему не купить за деньги.
– Может быть; твоя прямота мне по сердцу; но пощадить этих гнусных хлопов, бунтовщиков и изменников – это невозможная жертва.
– Рим только тогда окреп в своем величии, когда начал щадить плебеев, – тихо и вкрадчиво вставил Хмельницкий.
Вишневецкий угрюмо молчал и всматривался в ясневшую даль, где в тумане уже виднелись сизой лентой луга. Хмельницкий не спускал с него испытующих глаз; надежда начинала шевелиться в душе.
– Нет, этих мерзавцев... это рабское племя... servum pecus истребить нужно, – буркнул как бы сам себе Ярема, – да и может ли из этих гадюк выбраться преданный?
– Ваша княжеская милость может убедиться... Я головой ручаюсь за Бурлия, за Пешту, – начал было Богдан, но прикусил язык, заметив зловещее выражение глаз у Яремы.
Недолго, впрочем, продолжалось грозное молчание. Вишневецкий обернулся назад и крикнул:
– А ну, гайда, по-яремовски!
Этому приказу обрадовался Хмельницкий; он без слов вонзил остроги в бока коню и быстро помчался вперед.
Начинал падать мелкий дождик; снег покрывался тонкой, блестящей корой, которая проламывалась под копытами, но, несмотря на трудность движения, Белаш нес своего хозяина все вперед и вперед.
– Племя рабов! Племя рабов! – несколько раз слетело со сжатых уст Богдана.