Передние гребцы перешагнули к корме. Богдан распахнул свой кунтуш, одним движением сбросил его на дно челна, поднял глаза к свинцовому небу, перекрестился широким казацким крестом и опустился на переднюю скамью.
– Ну, батька Славута, не выдавай! – громко крикнул он и поднял весла.
Как крылья могучей птицы, широко взлетели длинные весла и с шумом упали на кипящую поверхность реки. С силой откинулся казак, затрещали гребки, вздрогнул дубок, и все покачнулись от короткого толчка. Еще и еще раз поднялись и ударили по кипящей воде весла; не брызги, а седая пена клочьями полетела с них, – и дубок со стоном двинулся вперед.
– Гей, пане Зарембо, – снова раздался зычный голос Богдана, – на вторую гребку! Наляжь!..
Ветер рванул высокую волну и обдал ею гребцов.
– Добре! – раздался одобрительный крик деда с кормы. – Добре, казаче, так добре, что аж весело!
– Гей, кто там, распахните мне грудь! – махнул Богдан головой ближайшему жолнеру.
От чрезмерных усилий на лбу у Богдана выступили крупные капли пота, могучая грудь поднималась сильно и тяжело, но лицо было бледно и спокойно, а голос, и сильный, и резкий, как звон металла, раздавался сквозь рев бури, сквозь грозный шум Кодака...
Из крепости между тем заметили бесстрашных пловцов. На широких валах столпились изумленные воины, следя за отчаянной борьбой челнока... Порывы ветра доносили к ним ободряющие крики Богдана; из глубины пенящихся волн уверенно и смело раздавалось: "Гей, пане, наляжь!" Вот налетела волна, на мгновение скрылся челнок и снова взлетел на ее вершину. Прошло несколько тягостных минут, и лодка перелетела бурную середину реки и понеслась наискось к Кодаку.
Когда дубок ударился носом о кручу и Иеремия вышел на берег, его встретила там целая процессия.
Подъемные ворота замка были спущены. Впереди всех стоял старик видной и величавой наружности. Седая борода обрамляла полное и свежее лицо; из-под седых бровей глаза смотрели разумно и гордо. На брови была надвинута соболья шапка со страусовым пером; кунтуш, подбитый соболями, спускался с плеч. За магнатом отдельно стояли еще две фигуры, обратившие на себя внимание прибывших. Одна из них была в одеянии ксендза; на голове ее была обычная черная иезуитская шляпа с широкими полями. Возраст этой личности нельзя было определить, потому что хотя в редких черных волосах, выбивавшихся из-под шляпы, не виднелось седины, но желтая кожа, покрывавшая худое, бритое лицо, была вся в морщинах. Нос иезуита напоминал птичий клюв, а быстрые желтые глаза пытливо рассматривали из-под полей широкой шляпы новоприбывших гостей.
Другой спутник магната был мужчина средних лет и среднего роста, в сером суконном кафтане; белый воротник лежал вокруг его шеи; в руке он держал серую шляпу с таким же пером. И по лицу, и по костюму в нем можно было сразу признать иностранца. За ними стройной стеной стоял гарнизон крепости с комендантом во главе.
– Te Deum laudamus!{45} – напыщенно воскликнул иезуит, воздевая к небу руки, когда нога Иеремии коснулась земли.
– Приветствую тебя, победителя победителей! – обратился к Вишневецкому седой магнат и остановился на мгновение: магнат заикался и выговаривал слова с трудом. – Отныне ты стал победителем не одних только смертных, но и грозных стихий!
Иеремия надменно поклонился, обнажил голову и ответил коротко и сурово, показывая на Богдана:
– Но ныне победа по праву принадлежит не мне, а ему.
Все оглянулись и увидели стоявшего во весь рост в лодке могучего казака; лицо его пылало жаром, а глаза горели гордым огнем.
3
В чистой комнате комендантского дома ярко горели в очаге сухие огромные дрова. Несмотря на дневную пору, в ней не было светло, потому что небольшие, узкие окна, пробитые почти под потолком, пропускали немного мутного света; зато отблески громадного пламени играли на серых стенах, и живительная теплота огонька наполняла всю комнату. Убранство ее также было сурово и строго, как и внешний вид комендантского дома. Неуклюжие дубовые стулья с высокими дубовыми спинками, усаженными медными гвоздями, стояли вокруг стола. Несколько кабаньих и лосиных голов да несколько кривых сабель и гаковниц-пищалей украшали серые каменные стены. Небольшая компания сидела у стола. Во главе всех помещался вельможный магнат, великий коронный гетман, главнокомандующий и вместе с тем военный министр Конецпольский. Шапки теперь не было на его голове, и седые волосы волнисто падали вокруг, обрамляя высокий и умный лоб; хотя лицо было все в морщинах, щеки гетмана покрывал сомнительно тонкий румянец, а борода его была тщательно завита и надушена. Гетман спокойно поглаживал ее, больше слушая, чем говоря. Князь Иеремия сидел вполоборота, закинув ногу на ногу, и нетерпеливо подкручивал вверх свой черный ус.
Остальные собеседники сидели почтительно и молчаливо; это были – шляхтич в иноземной одежде, француз Боплан{46}, иезуит и пан Гродзицкий, комендант Кодака. Со стола были убраны все блюда, и только металлические кувшины да высокие кубки стояли на нем.
Разговор велся горячо.
– Так, – отрывисто говорил Иеремия, – казаков мы разбили, – мало! – уничтожили, стерли с лица земли! Все же справедливость отдать им надо: подлы, изменчивы, но дерутся, как дикое зверье! Победа досталась недешево. Если бы не мои гусары, не знаю, не сидел ли бы теперь гетман Потоцкий у Острянина на колу? – Вишневецкий понизил голос, и лицо его искривила презрительная гримаса: – Вечно пьяный, разваливающийся старик!
– Однако, – заметил Конецпольский, – пан гетман польный храбр и свою доблесть свидетельствовал не раз.
– Так, пан гетман храбр, – гадливо усмехнулся Иеремия, – но только с женщинами, а доблесть свою выказал лишь в том, что выжег все села в окрестности на семь верст и тем самым лишил нас фуража и припасов. – Князь отбросил голову. – Ха-ха! За такую храбрость я и хорунжего не похвалю! Под Голтвой, – продолжал он, – они нагоняют Острянина. Открыли огонь, заготовили план двойного нападения, – и что же, думает коронный гетман? Поляки разбиты, во всем войске громадный урон, семь хоругвей и две немецкие роты уничтожены в прах.
Иеремия остановился, окинув всех присутствующих коротким взглядом.
– А мне доносили совсем иначе, – заговорил, запинаясь, гетман.
– Ха-ха-ха! – резко и презрительно рассмеялся Иеремия, отбрасываясь на спинку своего стула. – Доносили!.. Я панству скажу еще лучше! Острянин ушел. По дороге к нему спешил Путивлец{47}, ведя вспомогательное войско и припасы. Перехватывают его, осаждают, принуждают к сдаче, рубят головы всем до единого – и все-таки не решаются ударить на беспомощного Острянина! А?! – он снова вскинул на всех свои свинцовые глаза и тяжело ударил рукой по столу. – Иеремию зовут! Гетман без Иеремии не решается открыть битвы.
– Не знаю, чему дивится княжеская милость: мужество князя известно по всей Польше, – сдержанно заметил Конецпольский.
– И не только в Речи, – вставил иноземец, – но и в других государствах.
– И мы оправдали эти слухи! – самодовольно усмехнулся князь, прикасаясь губами к кубку. – Только что прибыли в обоз, сразу и двинулись на Острянина. Узнаем, что к нему тянутся еще вспомогательные войска. Рассылаем повсюду ватаги. Гетману удается наскочить на отряд Сикирявого{48}. Ну, и что же, думает панство? Гетман оказывается таким вежливым магнатом, что хлоп отбивается от поляков и у него на глазах уходит к Острянину.
Иеремия помолчал мгновение и снова продолжал, с возрастающим ядом в словах:
– Но мы, тысяча дьяволов, мы не были так милосердны! Другой отряд натолкнулся на нас. Загоняем в болото и затем вытягиваем каждого хлопа поодиночке и расправляемся с ним, как добрый повар с цыплятами.
– Да, князь-то кулинар известный, – вставил с едким смехом гетман.
Усмехнулись и присутствующие, а князь продолжал, воодушевляясь все больше:
– Под Жовнином настигаем его... Оказывается – становится табором. Начинаем битву, успех на нашей стороне. Что же делает гетман? Ха, лучшего предводителя нельзя было избрать! Три хоругви, три его лучшие хоругви, попадают в казацкий табор; полковники сомкнули круг, и они остаются там... в западне. Кто выручает? Иеремия! И, клянусь честью, – вскрикнул он, тяжело опуская кубок на стол, – мы их выручили; но это далось нам нелегко. Два раза налетал я на табор, и дважды отбивали меня казаки; но в третий раз собрал я все свои силы и ударил в самое сердце. Не выдержали они, распахнулись; врываемся в табор и выводим польские хоругви назад.
– Хвала достойному рыцарю! – воскликнул Конецпольский. – Твое здоровье, княже! – добавил он, высоко поднимая полный кубок.
Князь чокнулся своим.
– Да будет трижды благословенно небо за то, что посылает отчизне такого сына! – с пафосом произнес иезуит.
Все кубки потянулись к князю. Когда поднявшийся звон и заздравные восклицания немного умолкли, гетман снова обратился к князю:
– Однако продолжай, пане княже: твой рассказ интересен.
– Так, настаиваю назначить решительную битву; момент прекрасный... в лагере хлопов беспорядки... смена атамана. Гетман не согласен, решает выждать. Мои воины теряют терпение. Чего ждем? Подкреплений, которые ведет осажденным Скидан. Наконец, перехватываем его, уничтожаем, и все-таки битва не назначается! А на следующий день новый атаман, хлоп Гуня, – тысяча и две ведьмы ему в зубы, – вскрикнул Иеремия, ударяя кулаком по столу, – уходит на наших глазах. Да как уходит? Такому отступлению поучиться и нашим панам. Словно еж, поднявший тысячу игл. Бешенство охватывает меня. Решаюсь действовать сам. Мои драгуны узнают, что к Гуне приближается Филоненко, ведет много сил. Поджидаем его и встречаем на берегу Днепра добрым фейерверком из мушкетов и пушек. Но прорывается, шельма! Какой-то дьявол тайно помогал ему. Уходит из моих рук... Ну, если бы я нашел только этого доброхота, – сверкнул Иеремия глазами, – о, посидел бы он у меня на колу! Осаждаем казацкий лагерь, томим их штурмами, налетами и, разгромив вконец, заставляем сдаться и тем кладем восстанию конец.
– Слава, слава вельможному князю! – зашумели присутствующие, снова наполняя высокие кубки.
– Во всех тех слезных бумагах, которые хлопы присылали нам, они просили возвращения старых прав и водворения греческой веры.