– Но если встанут рабы – горе тогда патрициям!
Уже глаз его различал среди сизых и белых тонов темную полосу реки, уже начали направо и налево попадаться торчащие камни, путь становился неровным, обрывистым и требовал большой осторожности при движении, – а вот и крутой спуск. Богдан поехал шагом и через несколько минут остановился на обрывистом берегу. У ног его развернулась величественная картина. Могучая река, сдавленная каменными берегами, делала в этом месте резкий поворот на юг и с диким ропотом билась о заступавшие ей преграды. Там, вверху, где за коленом она сливалась с горизонтом, виднелось поле вздувшегося, посиневшего льда, здесь же клокотали и вздымались холодные, серые волны, бешено стремясь на юг; неуклюжие льдины сталкивались друг с другом, и их зловещее шуршание ясно доносилось до слуха.
На противоположном берегу угрюмой реки, на выдававшемся скалистом берегу, вырисовывалась такая же угрюмая, как свинцовые волны, и такая же мрачная, как нависшее небо, каменная громада. Богдан сразу узнал крутой берег, но это выросшее на нем каменное страшилище?.. Откуда оно? Как появилось? Как посмело усесться здесь, на пороге к их вольной воле?
Конечно, он не раз слышал об этой вновь воздвигнутой твердыне; но вид ее здесь, воочию, поразил его до глубины души.
Молча стоял Богдан как окаменелый, – и глаза его не могли оторваться от грозных стен: они поднимались словно из воды, волны набегали и бились о них, но плеском своим не достигали их подножия; только клочки грязной пены и спутанных водорослей покрывали скалистые берега этой твердыни. Грозный четырехугольник острым ребром врезался в пучину и мрачно смотрел своими бойницами на оба колена реки; громадные темные четырехугольные башни поднимались над ним высоко и сурово господствовали над окрестностью; флаги их, теребимые ветром, кичливо развевались над массой бушующей воды, а издали, с юга, доносился глухой, угрожающий рокот, – это ревел Кодацкий порог.
Прискакал и князь Иеремия; он осадил своего коня и также застыл в восторге; но пленила его не широкая картина, а мрачные башни твердыни.
– Ну что, – обратился он наконец к Богдану, – залюбовался вацпан крепостью?
– Заслушался рева порогов, ясновельможный княже, – ответил Богдан.
– Ха-ха-ха! – коротко усмехнулся Вишневецкий. – Все твои пороги перед этим порогом – ничто! – показал он рукой на крепость. – Попробуй-ка, вацпан, мимо пройти.
Богдан молчал.
– Однако, – вскрикнул Вишневецкий, – как нам переправиться?
– Через Днепр здесь невозможно, ясный княже, а, полагаю, выше на милю, у старой Самары, можно будет или паромом, или, быть может, по льду.
– А! Двести перунов! Тащиться кругом, когда здесь рукой подать!
– Другого способа не вижу, – заметил Хмельницкий, – здесь паромов нет, а как же переправиться возам, войскам, орудиям?
– Ну, обоз... но я? – нетерпеливо и резко воскликнул Вишневецкий. – Неужели здесь не сыщется ни одной дырявой лодки?
– Я поищу; смею уверить княжескую милость, что, если хоть одна здесь притаилась, я приволоку ее сюда!
Богдан слез с коня, отдал его Ахметке и спустился вниз.
Приблизился и обоз и, получив приказание, отправился вверх по берегу Днепра.
А Иеремия все стоял, ожидая появления Богдана. Через несколько минут тот показался в сопровождении старого рыбака.
– Я привел к вашей княжеской милости вот деда-рыбака; у него есть здесь у берега два челна: один – негодная душегубка, а другой – небольшой дубок на три гребка, человек на двадцать; но дед говорит, княже, что в такое время и при таком ветре безумно опасно пересекать Днепр у самого носа порога.
– Так, так, вельможный пан, – кивнул головой и дед с длинными седыми усами и одним лишь клоком серебристых волос на совершенно обнаженном черепе, – сердит сегодня наш дед, аж пенится да лютует.
– Почему? – усмехнулся Иеремия, обратившись к Хмельницкому.
– Порог ревет, – понизил голос Богдан.
– Ревет? И думает испугать Иеремию? – вскинул тот на Богдана холодные, надменные глаза и крикнул громко и неприятно: – Гей, хлопцы, готовьте дубок!
– Ой, пане, – закачал головой старый рыбак, – как бы беды не приключилось! Ведь тут нужны на весла такие сильные да опытные руки, какие вряд ли у пана найдутся, а на корму нужен знающий да крепкий человек, с немалой отвагой.
– Ах ты, старый пес, хамское быдло! Чтобы у князя Яремы не было таких храбрецов? А, я покажу тебе!.. Гей, – обратился он к подъехавшим латникам и драгунам, – кто из вас сядет со мной в лодку на весла? Мне нужны отважные силачи.
Всадники смешались, начали перешептываться, указывая на клокочущую стремнину, и нерешительно топтались на месте.
– Ну! – нетерпеливо крикнул побагровевший Ярема. – Я жду, или их нет?
Выехали вперед шесть всадников; вид их был поистине богатырский и вселял доверие к их силам; за первыми шестью смело двинулись и остальные, но Вишневецкий остановил их грозным жестом.
– Назад! Не нужно и поздно! – презрительно крикнул он и начал осматривать шестерых. – Ты и ты, да товарищ панцирной хоругви – на весла! – указал он на двух здоровенных жолнеров и на пана Зарембу. – Коня к обозу, – соскочил он с седла, – и за мной к этому дубку! А вацпан, вероятно, не желает дразнить свой порог? – обратился Вишневецкий к Богдану, прищурив глаза.
– Напротив, я хотел предложить княжеской милости быть рулевым, – поклонился Богдан. – Где пройдет князь Иеремия, там безопасны все пути.
– Так, – сжал брови Вишневецкий и, величественно протянув руку в ту сторону, откуда доносился глухой рев Кодака, произнес резко и злобно: – Клянусь своим патроном, мы сметем всю эту сволочь, как буря сметает придорожную пыль!
– Я бы просил милость князя, – заметил сдержанным голосом Хмельницкий, – не слишком отягощать дубок.
– Нас поедет только пятеро, – кивнул князь головой, – да вот шестого захватить нужно – этого старого пса! Взять его и выбросить за борт на середине! Едем!
Молча двинулись все за князем к Днепру, поручая души свои единому Господу Богу.
Когда челн стоял у берега, расстояние до Кодака казалось недалеким, но когда дубок отчалил и смелые пловцы очутились среди рвущихся, бушующих волн, Кодак показался таким далеким, а Днепр таким бесконечно широким, что холодный ужас сжал не одно сердце. Не испытывали страха только два человека: князь Иеремия и Богдан.
Иеремия стоял на носу. Его короткий серый плащ развевал ветер; руки были скрещены на груди. Лица его не было видно; он стоял спиной, но по уверенной и беспечной осанке видно было, что опасность пути даже не приходила ему на ум.
Богдан сидел на корме, опираясь на весло. В бесстрашном взоре его горел мрачный огонь; у ног казака помещался дед и подслеповатыми глазами равнодушно смотрел в темную бездну. Громадные льдины ежеминутно грозили опрокинуть челн, и требовались редкая смелость и умение, чтобы лавировать среди них и вместе с тем продвигаться вперед. А снизу доносился грозный рев, и казалось, он подавал Богдану дружеский голос, и этот голос твердил казаку одно и то же: "Спусти челн, отдай мне мою добычу... я ваш верный друг... я вам помогу..." – и от этой мысли кровь приливала к лицу казака, и в голове раздавался неотвязный шум. Да, увидеть ужас смерти на этом холодном, бледном, бесстрастном лице, услышать этот металлический голос с жалким воплем о помощи и крикнуть ему надменно: "Ты, что народы сметаешь, неужели не можешь порогов смести?" О, за такое мгновение можно полжизни отдать! Но сам он? Эх, раз мать родила, раз и умирать в жизни... да, может, еще и смилуется батька... "Но прочь, прочь, безумные мысли, – провел Богдан рукой по лбу, – они достойны лишь юноши, а не зрелой казацкой головы! Одним несдержанным взмахом порвать сразу так долго возводимое здание и навеки утратить доверие шляхты... Нет, нет! Пока здесь крепок рассудок – в ножны мой гнев!"
Между тем двигаться дальше становилось все опаснее и опаснее. Ветер крепчал; льдины взбирались одна на другую, волны поднимались и падали с глухим, затаенным ревом, и седая щетина вставала на них. Лодка шаталась и трещала, гребцы оказались хотя и сильными, но совершенно неумелыми людьми. Весла поднимались и опускались не разом, перескакивали, путались: не получая равномерных и верных толчков, лодка двигалась какими-то зигзагами. Кроме того, с каждым ударом разъяренной волны гребцов покидало мужество. У одного из них от неумелого усердия переломалось весло.
– Нас сносит, – крикнул он, полный ужаса, держа в руке круглый обломок.
– Нет силы бороться с течением! – крикнул другой.
И в тоне этого крика храброго жолнера было столько ужаса, что сам Иеремия обернулся. Действительно, у выбившихся из сил гребцов весла выпадали из рук: один только Заремба, зажмурив глаза, все еще старался грести, но течение с неудержимой силой уносило челнок вниз. Кодацкая крепость оставалась уже высоко за ним.
– Клянусь святым папой, – крикнул Иеремия, – нам угрожает гибель! Вацпане, что это значит? – обратился он к Богдану, сжимая брови и хватаясь за эфес.
– Течение сносит, устали гребцы, – коротко ответил Богдан.
– Я их вышвырну за борт и сам сяду на весла! – двинулся, пошатнувшись, Иеремия.
– Напрасно, ясный княже: здесь отвага беде не поможет.
– Но что же делать?
– Напрячь все силы и хладнокровие, – прищурил глаза Богдан, налегая на весло; но, несмотря на все усилия, ему не удавалось повернуть лодку: вода за кормой и пенилась, и вставала грозной волной.
Благодаря последним усилиям рулевого они еще держались на одном уровне; но каждое мгновение течение грозило снести их, как соринку, вниз на порог.
– Нет, сносит, сносит! – позеленел Вишневецкий, и желтые пятна на щеках его стали белыми. – Спускайтесь вниз... к берегу... мы бросимся вплавь! – крикнул он, скидая панцирь на дно.
– Стой, княже! Погибнешь! – вдруг раздался металлический голос Хмельницкого. Он стоял во весь рост, передавая деду рулевое весло. Шапку его сорвал ветер; лицо было бледно; на лбу между бровей легла глубокая складка; глаза из-под черных ресниц горели отважным огнем. Во всей его осанке было столько гордой смелости и силы, что Иеремия не узнал в нем того казака-дипломата, который так почтительно разговаривал с ним. Прекрасен был казак в это мгновение, и Вишневецкий невольно воскликнул в душе: "Король!" – и в то же самое мгновение в глубине ее шевельнулась какая-то смутная вражда.
А голос Богдана раздавался между тем коротко и резко:
– Гребцы, долой! Пересесть на корму! На весла пустить!
Этот уверенный, могучий голос, казалось, ободрил гребцов.
Весла дружно поднялись в воздухе и упали в лодку.