Гетман сказал: victor dat leges!{49} А я скажу: пока жив князь Иеремия, этому не бывать никогда! Бунтовщиков законы не защищают! Греческой схизме не торжествовать. – Сын мой, – поднялся иезуит, простирая руки над князем, – благословение Господне на тебе! Ты – истинный сын католической веры.
– Так, отец мой, – с диким восторгом ответил князь, и лицо его засветилось какой-то фанатической ненавистью. – Клянусь, что по крайней мере в моих владениях схизме не бывать!
– Но милости князю обратить их не удастся, – возразил Конецпольский. – Хлопы упорны и за свою схизму держатся крепче, чем за жизнь.
– О, – поднял глаза к потолку иезуит, – пан гетман прав: обратить заблудших схизматов тяжело и трудно, но зато какая победа для неба, какая награда на небесах!
– И так оно будет! – крикнул Иеремия, подымаясь с места. – Будет, именем своим клянусь!..
Между тем из другой, менее парадной избы комендантского дома раздавались также военные крики и заздравные тосты; там, по приказу гетмана, комендант крепости угощал начальников княжеских хоругвей и Богдана. За дубовым столом, обильно уставленным яствами и винами, сидела веселая компания. Из подозрительного казака Богдан в их глазах сделался преданнейшим героем. Все наперебой старались показать ему свое расположение и восторг перед его отвагой. Пили за здоровье коронного гетмана, за здоровье князя, за славу Речи Посполитой и за здоровье спасителя-казака. Но больших усилий стоило Богдану скрывать свое волнение. Однако ни по его веселой улыбке, ни по удачным и тонким ответам никто не мог бы судить о том, какая тревога терзала сердце казака; а в голове его неотвязно, неотразимо стояла все одна и та же грозная, мучительная мысль: еще час-другой – и пленных ввезут в замок, и, если ему не удастся вырвать тех двух из рук князя, он пропал навсегда.
Когда пирующие совершили должные возлияния Бахусу и некоторые из них уже успели заснуть на лавках, Богдан незаметно вышел из избы в широкий проход, разделявший дом коменданта на две половины. Из парадной хаты слышался резкий голос князя: "О, если бы я знал, какой это ‟доброчинец” помогал Филоненку, посидел бы он у меня на колу!" Эту фразу Богдан услышал ясно; невольная дрожь пробежала по телу казака, и он поспешно вышел на замковый двор. Вокруг небольшого пространства, занимаемого двором, поднимался высокий земляной вал, увенчанный зубчатой каменной стеной; она была настолько широка, что по ней свободно могла проехать четверка. Вдоль всего вала в стене были пробиты узкие амбразуры, и неуклюжие медные пушки просовывали в них свои длинные жерла. Под валами, с внутренней стороны, устроены были длинные и низкие здания: конюшни, пороховые склады и помещения для гарнизона.
По четырем углам крепости поднимались четыре грозные башни, сложенные из серых каменных глыб. Каждая из них делилась на четыре яруса; из узких бойниц вытягивались все те же зеленоватые жерла пушек. Часовые стояли у подъемных мостов, на башнях и на валах.
Грозно глядели на Богдана бойницы и башни; грозно поднимались неприступные валы и зубчатые стены, и все это, казалось, говорило надменно: "Довольно, оставьте! Вам уже не подняться никогда!"
Несколько минут Богдан стоял неподвижно, погруженный в свои тревожные думы: "Здесь своя жизнь на волоске, – правда, услуга князю дает еще надежду; но если он не захочет помиловать? Если Пешта и Бурлий... А! – Богдан провел рукой по голове, словно хотел прогнать из нее эти ужасные мысли. – А там-то, там что теперь делается? Лютует Потоцкий: казни, муки, кары... Несчастный люд в когтях этого изверга... А товарищи – Богун, Кривонос, Нечай, Чарнота? Ах, поскорее бы выбраться отсюда туда... в Чигирин..."
Громкий голос, раздавшийся над самым ухом, заставил его очнуться.
– Ба, – услышал он, – да никак это ты, сват Хмельницкий?
И дородный, щеголеватый шляхтич весело опустил руку ему на плечо.
Богдан вздрогнул от неожиданности, но, взглянув на шляхтича, тоже постарался вызвать на своем лице улыбку.
– Сват Чаплинский!{50} А ты каким образом здесь, в Кодаке? Какой бес дернул тебя колесить по степи в такую непогоду?
– Я с гетманом; состою в свите его ясновельможности... Однако Фортуна и Виктория, как я слышал, думают, кажется, избрать тебя своим возлюбленным! Но, – подмигнул шляхтич бровью, – двум женщинам, сват, угодить тяжело! Сто тысяч чертей! Такая услуга князю! Теперь только милостей проси: Иеремия скупиться не любит!
– А каких мне милостей? – гордо усмехнулся Богдан. – Хвала Богу, все имею, добра на казацкую душу хватит.
– Верно, счастье, счастье тебе, сват, – снова ударил его по плечу Чаплинский; но завистливое выражение на мгновение мелькнуло в его глазах. – Что и говорить, знают тебя все, на всю округу, да и гетман, сказывают, доверяет тебе много своих дел.
– Благодарение Богу, довелось совершить несколько маловажных услуг его ясновельможности, и он, дай Бог ему век здравствовать, не забывает меня.
– О так, так! – с преувеличенным чувством воскликнул шляхтич, подымая к небу зеленоватые, выпученные глаза. – Его милость коронный гетман – первый рыцарь нашей отчизны! – нарочно громко воскликнул он и затем, сразу переменив голос, продолжал веселым и фамильярным тоном: – Однако что же мы стоим с тобой, сват, на холоде? Я тебя затем и искал, чтобы угостить славным медком, какого ты вряд ли отведывал. А, думаю, вкуса к нему пан писарь не потерял с тех пор, как стал приближенным Фортуны? Ведь женщины и вино так же неразрывно связаны между собой, как объятия и поцелуи. Ха-ха! – разразился он самодовольным смехом, – и как второе порождает первое, так и первое ведет ко второму, – ergo{51}, будем счастливы для того, чтобы пить, и будем пить для того, чтобы быть счастливыми... – и, не дожидаясь ответа Богдана, шляхтич подхватил его под руку и пошел по направлению к одной из замковых изб.
Когда кубки были уже два раза осушены и подняты, пан Чаплинский откашлялся, отер свои торчащие усы бархатным рукавом кунтуша и обратился с заискивающей улыбкой к Богдану:
– Да, так ты, сват, вошел теперь в милость и дальше пойдешь. Чем Фортуна не шутит? Она ведь женщина, а законы писаны не для них. Еще и наказным гетманом{52} станешь.
– Бог с тобой, сват, – усмехнулся Богдан, расправляя усы, – куда нам, беспартийным казакам: это вам, пышной шляхте!..
– Хе-хе, – кивнул головой Чаплинский, – какой ты там, пане свате, казак? Знаю я тебя, знаю! Да ты только шепни теперь князю Яреме и нобилитацию{53} получишь. Да вот я хотя и шляхтич, да еще такого высокого герба, а – рыцарское слово – нет у меня лучшего друга, чем ты...
"Хитрая лиса!" – подумал Богдан и ответил вслух:
– И ты в этом не ошибаешься, сват, – нет той услуги, которую я бы не оказал тебе.
– Во-во-во! – вскрикнул шляхтич с оживленным лицом. – Словно был со мной в пекле! Я только что хотел просить тебя помочь мне в маленьком деле.
– Жалею, что оно небольшое.
– Тем лучше: ловлю товарища на слове. Вот видишь ли, у гетмана много новых пустошей, так я бы хотел того, дозорцей... Ну, а ты, сват... того... при случае замолви вельможному слово за меня...
– Тысячу слов для друга, – протянул Богдан Чаплинскому руку.
– Ну, а я тебе, сват, тоже услужу когда-нибудь в деле, знаешь, manus manum{54}, – подмигнул Чаплинский и, пожав руку Богдана, снова наполнил оба кубка, – ну, а теперь выпьем еще, сват!
Богдан чокнулся со своим уже развеселившимся шляхтичем и произнес вскользь, небрежным тоном:
– Эх, досада мне, пане свате, такая досада, что, кажется, любимого коня своего отдал бы, чтобы избавиться от нее...
– А что там случилось? Какая досада?! Edite, bibite{55}, да и все тут! – стукнул Чаплинский кубком по столу.
– Вот видишь ли, среди пленных князя попались два товарища моих, людей наших, знаешь... уж как они, сердечные, в лагерь Гуни забрались – дивиться надо. Только князь, накрыв их сетью, решил прикончить всех. А мне эти двое – вот как нужны! Думаю просить за них князя. Так не скажешь ли ты тоже за них словечко? Верные люди, ручаюсь за них головой!
– О, всенепременно!.. Рос с ними, жил с ними, казаков подлых вместе крошили, слово гонору, как честный дворянин! – заговорил уже заплетающимся языком Чаплинский.
Вдруг двор крепости наполнился сильным шумом; раздался сухой грохот колес по мерзлой земле и звон железных цепей. При этом звуке в глазах Богдана мелькнул какой-то затаенный огонек, мелькнул на мгновение и угас.
– Что это? – изумился Чаплинский.
– Пленные князя, – ответил Богдан.
– А, бунтари! – покачнулся Чаплинский, подымаясь со своего места и опрокидывая деревянную скамью. – Любопытно взглянуть на это быдло. Пойдем!
Ничего не ответил Богдан на эти слова и, только надвинув шапку, быстро прошел вперед.
В сенях к ним присоединились еще несколько гетманских и княжеских поручников.
На широкий двор одна за другой въезжали телеги с закованными пленниками. На некоторых из них были едва наброшены свитки, и сквозь разорванную рубаху то там, то сям виднелась красная, замерзшая грудь; другие сидели просто в одних лишь рубахах, синие, окоченевшие, с цепями на руках. Кое-где виднелась обмотанная тряпками голова или окоченевшая нога. Среди первой повозки лежал умерший по дороге, не снятый с воза казак. Его незакрытые, застывшие глаза с каким-то широким ужасом глядели на свинцовое небо. Товарищи сбились на возу в кучу, стараясь не прикоснуться к его мертвому, холодному телу.
Замковая прислуга и гарнизон разместились на валах замка; насмешки и остроты раздавались со всех сторон.
– Фу ты, ветер какой пронзительный! – сказал Чаплинский, кутаясь в свой кунтуш. – Дует, словно бравый драгун в трубу. И к чему это князь брал столько пленных?
– Хотели выпытать у них кое-что, – ответил молоденький хорунжий, – но ведь эти хлопы упрямы, как бараны: у них скорее язык вырвешь, чем лишнее слово.
– Совершенное быдло! – презрительно бросил Чаплинский.
По мере того как въезжали повозки, возрастали шутки и остроты.
Шум въезжающих повозок был услышан и в парадной зале комендантского дома.
– Это что за шум? – изумился Конецпольский.
– Мои пленные, – ответил Иеремия, – последние остатки казацких войск.
– О, не последние! – возразил гетман. – Они, говорят, собрались теперь на Запорожье в чрезвычайном числе.
– На Запорожье? Об этом-то именно я и хотел переговорить с гетманом, – перебросил Иеремия ногу на ногу и начал говорить, подкручивая свой тонкий ус.