Казак поднял голову и усмехнулся, и усмешка эта была так ужасна, что хорунжий отступил назад. Казалось, казак собирался произнести свое последнее слово и вложить в него все презрение, всю ненависть, всю вражду...
– Ты хочешь знать, куда скрылся Гуня? – заговорил он голосом, дрожавшим от ненависти и презрения, словно натянутая струна. – Не знаю: но знаю, что он вне вашей погони и скоро снова налетит на вас черным орлом! Ты спрашиваешь, кто главные зачинщики восстания? Искать их тебе нетрудно: вот они! – протянул он руку, указывая на князя. – И много осталось их еще там! – указал он на север.
– Молчи... пся крев! – крикнул хорунжий, хватаясь за саблю; но казак продолжал еще громче:
– А на третий вопрос твой ответить мне еще легче: вся Украина кипит мятежом! И ты, княже, прими мой последний совет: не езди темным лесом – за каждым деревом таится вооруженный казак; не ходи над ярами – в каждом из них сотня сидит; не спи спокойно в своем замке, потому что всюду, теперь или позже, они отыщут тебя, и всюду месть их обрушится на твою голову!
– Руби! – закричал Иеремия шипящим голосом, подымаясь с места и опуская руку вниз.
Бердыш сверкнул в воздухе, раздался короткий тяжелый удар, и казак пал у временной плахи. Иеремия оттолкнул останки сапогом, а хорунжий, обращаясь к пленным, резко крикнул:
– Кто хочет сознаться, говори: князь обещает жизнь!
Но казаки упорно молчали.
– Казнить их без пощады! – махнул рукой Иеремия... И пленные потянулись чередой.
Каждый из них, подходя, подымал глаза к свинцовому небу, крестился широким крестом и спокойно склонял удалую голову.
Безмолвный и бледный стоял Хмельницкий; глаза его не отрывались от страшного места казни, а рука сжимала эфес сабли все сильнее и сильнее. От всего увиденного дикое, зверское желание пробуждалось в его душе... Вырвать оружие у палача, расправить могучие плечи и обрушить холодное железо на этот холодный, надменный княжеский лоб... Да, это счастье... а дальше что?.. Так же покорно сложить голову под этим беспросветным небом, в этой зловещей тишине... Нет, нет! Терпение! Пусть натягивают тетиву, чтобы взвилась стрела грознее и сильнее!
– Кажется, пану писарю это зрелище не по вкусу? – обратился к казаку Иеремия, поворачивая к нему холодные, оловянные глаза.
– Напротив, я благодарен ясному князю, – ответил Богдан, и голос его показался ему самому незнакомым, так глухо и мрачно прозвучал он, – вид этих погибших закаляет во мне казака.
Над двором стоял тяжелый сырой пар; худые, полудикие замковые собаки жадно теснились возле места казни, тихо рыча друг на друга и подымая вверх жесткую, сбившуюся шерсть; бердыш стучал коротко и тупо; мелкий белый снежок сыпался на склоняющиеся головы; ветер злобно трепал на башнях кичливые флаги; за стеной ревел и стонал взбунтовавшийся Днепр...
Когда жолнеры подтащили к плахе последнего казака с отмороженными ногами, Иеремия поднялся с места и, подозвав к себе хорунжего знаком, сказал ему несколько тихих слов.
– Убрать все это, – показал он затем на страшную груду, – и через полчаса в поход!
Коронный гетман, комендант Гродзицкий, Боплан и свита уже поджидали князя для осмотра Кодака. Князя повели по всем кладовым и складам оружия, по всем подвалам и башням, наконец поднялись на валы. Валы эти со стенами не представляли прямой линии, напротив, они выступали между башнями острым треугольником вперед, так что в случае осады гарнизон замка встречал осаждающих перекрестным огнем из башен и из бойниц стен. И гетман, и Боплан, указывая князю на все эти последние ухищрения, расхваливали ему неприступность Кодака. Но Иеремия молчал на все, и только саркастическая улыбка кривила его надменное лицо.
Конецпольский нахмурился, а этого, казалось, только и ждал Иеремия.
– А где же Хмельницкий? – спросил недовольным голосом гетман, останавливаясь на валу.
– Он в хате с освобожденными казаками, – низко поклонился Чаплинский, выскакивая вперед.
– Позвать сюда! А освобожденные едут с нами. Выдать им из обоза коней.
Чаплинский поспешно спустился с вала, желая показать побольше усердия, задевая и толкая по пути жолнеров.
– Когда думает выехать пан писарь? – обратился к Хмельницкому гетман, когда тот почтительно остановился перед ним.
– Управившись, ясновельможный гетмане...
– Нет, поедешь с нами, ты мне нужен теперь... есть дела по маетностям.
– Но, ваша ясновельможность, я думал дополнить списки теми реестровыми, которые прикомандированы были сюда; наконец, мои кони устали, человек истомился в пути...
Но гетман сурово оборвал его:
– Пустое! Списки успеешь! Пану дадут коней из моего обоза, и сегодня же, сейчас, ты выступаешь с нами в путь.
Бессильная злоба охватила Богдана. Все должно рухнуть, все должно порваться! Ехать с ними? Это три... четыре... пять дней промедления... гетман может задержать еще в Чигирине... А тем временем Потоцкий не ждет... Богун... Кривонос... товарищи, братья!! Можно было бы спасти... перепрятать... но теперь – погибло все! О Боже, да неужели нельзя этого избежать? Два дня свободы, только два дня, и многое может свершиться, многое можно предотвратить! Он стоял как окаменелый на месте, еще не зная, на что решиться, что предпринять...
А внизу, во дворе крепости, уже строились войска Иеремии, укладывались слуги гетмана, приготовляли громоздкий гетманский рыдван.
– Я попросил бы ясновельможного князя осмотреть еще северную башню, – обратился к Иеремии Боплан.
– О, с удовольствием! – согласился Иеремия, пропуская гетмана вперед.
Богдан взглянул по направлению удаляющихся магнатов и вдруг заметил в одной из амбразур северной башни знакомое черномазое лицо.
Сделав вид, что он следует за свитой вельмож, он незаметно приблизился к узкому окну.
– Ахметка, стой, не шевелись! Слушай, что я тебе буду говорить! – зашептал Богдан, не поворачивая головы к амбразуре и делая вид, что глядит на широкий Днепр. – Не пророни ни единого слова, минуты не ждут!
– Что случилось, батька? – прошептал Ахметка, взглянув на бледное, взволнованное лицо Богдана.
– Молчи! Несчастье!.. Не поворачивай ко мне головы, – говорил Богдан отрывисто и тихо, – гетман велит мне ехать с собой. Скажись больным, выкрадись, убеги из крепости. Я могу замешкаться с ними... Скачи что есть духу в Суботов... не жалей коня... Упадет, купи другого... Передай Золотаренку и Ганне...{56} Ох, да они уж это сами знают, что гетман разбил Гуню, что Потоцкий лютует, безумствует в бешеных казнях. Друзья наши в опасности... пусть сделают, что возможно... подкупят... перепрячут... спасут. На деньги! – говорил он сбивчиво, торопливо, развязывая дрожащими руками черес{57} и высыпая в пригоршни Ахметке кучу золотых, – пусть берут еще дома... пусть ничего не жалеют... Торопись... Помни, – исполнишь мое поручение, будешь мне сыном до смерти! Но я вижу, Иеремия выходит из башни... Уходи, только не сразу, поглазей еще по сторонам.
– Ну что, мой княже, – остановился Конецпольский, окидывая самодовольным взглядом башни и валы, – неужели же и после всего этого ты скажешь, что крепость не грозна и не испугает врагов?
– Д-да, – покачнулся Иеремия с насмешливой улыбкой, – крепость хороша; но я остаюсь при своем.
– В таком случае князь превосходит всех не только в военном искусстве, но и в инженерном, – с плохо скрываемым неудовольствием ответил Конецпольский, – я, право, удивляюсь, – едко прибавил он, опираясь на дорогую трость, – почему бы милости князю самому не заняться постройкой крепостей.
– О нет, у меня еще есть настолько отваги, что в это бурное время такое мирное занятие, – подчеркнул Иеремия, – мне не по душе! Но исправить чужую ошибку могу с удовольствием, – весело потер он руки, – и с дозволения пана коронного гетмана я отдам приказ.
Иеремия три раза хлопнул в ладоши, и вдруг на всех валах, на всех вершинах башен разом, точно по мановению волшебства, показались жолнеры князя с длинными шестами в руках. На вершинах шестов были укреплены какие-то странные шары. Богдан взглянул и сразу догадался.
Несколько ударов топора – и ряд шестов утвердился правильной аллеей на стенах.
– Ну что? – самодовольно обвел Иеремия рукой все крепостные валы. – Не прав ли я был? А? Скажи-ка, пан инженер? Вот видишь, и воин может указать ошибку!
– Признаюсь, князь остроумен, – кисло ответил Конецпольский.
– О, за указание ясновельможного князя я благодарен его светлости навсегда, – склонился Боплан, обнажая голову. – Князь сказал последнее слово, – нам остается только восхищаться.
И действительно, восторженные восклицания посыпались со всех сторон.
– Великолепно! Превосходно! – выкрикивал дородный хорунжий, раскачиваясь от грузного смеха. – Сады Семирамиды в сравнении с этой аллеей – ничто!
– Ха-ха-ха! – раздался другой голос. – Я нахожу, что для этого отребья князь сделал даже слишком высокую честь!
– Вознес их превыше всех! – покатился от смеха и пан Чаплинский, протискиваясь ближе вперед.
Новые панские шутки и остроты покрыли его голос.
Неподвижно торчали на шестах страшные трофеи. Смерть уже покрыла их сероватым, безжизненным оттенком. Длинные чубы свесились вниз. Величавое спокойствие смерти уже разлилось на застывших чертах. Казалось, они слушали все эти панские шутки так равнодушно, так безучастно...
Богдан сразу догадался, к чему Иеремия велел совершить эту жестокую казнь, но ни сама расправа, ни эта злая насмешка не ошеломили его так, как одно маленькое и, казалось бы, незначительное для казака происшествие. Когда жолнер прошел мимо него с мрачным трофеем, Богдан поднял глаза и с ужасом узнал в нем лицо первого молодого, смелого казака. При вбивании шеста в землю трофей покачнулся; чтобы утвердить его неподвижнее, жолнер ударил топором, и вдруг тяжелая темная капля медленно выступила, тихо скатилась и упала на руку Богдана.
Кто знает, прикосновение ли этой холодной капли, точно вопиявшей о мщении, или долгое молчание, или бессильная злоба, но все это властнее и властнее пробуждало в душе Богдана долго сдерживаемую бурю...