Как сладко пахнут те майские влажные цветы! — лепетала Настуся.
— Если бы нам хоть на одну минуту почувствовать ту любовь, какую чувствовали великаны, ящеры и ихтиозавры!
— Но мы и будем чувствовать ту любовь. Мы уже теперь очутились на допотопной земле. Вон глянь, моя милая! Разве это не ихтиозавры плывут по долине в тумане, подняв, словно лебеди, длинные шеи из тумана, такие величиной, как чёрные трубы-дымоходы у фабрик! Это на горах не полицейские дома с пожарными каланчами: это палеозавры и мастодонты примостились на суше. Я уже чувствую, что сам становлюсь ихтиозавром, что у меня шея вытягивается, становится такой длины и высоты, как труба на сахарне. А ты?..
— Я ещё этого не чувствую.
На дворе было тихо и сыро. Вдруг потянуло тяжёлым холодом. Набежали тучи, посыпалась крупа пополам с холодным дождём, а потом вдруг ливень так и хлынул, аж захлестал.
— Вот! мои желания сбылись! Наша любовь становится уже мокрой. Слышишь, как моросит, как зашелестело, как сечёт дождь и крупа? — сказал Павлусь.
— Слышу. Это, верно, прелюдия к потопу или что-то вроде того, — отозвалась Настуся, раскрывая зонтик.
— Вот мы и пробуем тут под дождём любовь амфибий. Это будет какая-то очень интересная и сладкая, необыкновенно поэтичная любовь, лучше и слаще, чем первый поцелуй Паоло и Изабеллы у Габриеля Д'Аннунцио в каком-то старом дворце в Италии, — сказал Павлусь.
— Ну что, ты уже как следует промокла? — спросил Павлусь.
— Немного промокла, но не очень.
— Уже и розовые твои уста покрылись изморозью? Пора приступать к первому поцелую! — крикнул Павлусь и схватил её за шею и впился пиявкой в её мокрые уста.
Но и мечтательная изморозь не охладила её горячих уст и его горячего нрава. Уста были горячие, словно раскалённое железо. У Настуси закружилась и замутилась голова, будто туманом подёрнулась.
— Какая сладость в твоих устах! Какое счастье я пью и не могу напиться, будто сладкой старой малаги, — крикнул Павлусь.
— Я пью из твоих уст, будто сидр и шампанское вино, — отозвалась Настуся, целуя его в мокрые глаза, в мокрые брови.
— Я пью будто из бочки мечтаний, будто из макитры горячих чувств! — крикнул Павлусь.
— Какие райские ароматы нашего сердца я чувствую в эту минуту! Какой-то, верно, весенний, а может, экзотический сладкий дух будто льётся на меня откуда-то из той рощи, или с Соломенки, или из облаков. Чую, пахнет весной.
— Да ведь теперь по ту сторону экватора, в Южной Африке, как раз весна! В Капленде и Трансваале теперь как раз цветут лилии, розы, фиалки, жасмин и резеда. Для нас всё равно, будто это всё цветёт и у нас здесь.
— Какое счастье, какое чудо творит природа для нас! Я чувствую носом весенние ароматы из Капленда через экватор, точно будто через плетень. Чую, будто те фиалки и розы цветут где-то вот тут рядом в саду, а я нюхаю их через плетень, через плетень Средиземного моря — сердца и воображения. Какое чудо творит для нас наше сердце, наша любовь! — воскликнула Настуся.
— Для нас нет расстояния, нет глупого пространства, как для других глупых смертных! Наша любовь без земли и без моря, без пространства и дальней дали, — сказал Павлусь.
— Без глупой человеческой дали и глупого пространства! — крикнула Настуся.
— Наша любовь в небесном просторе, в небесной мечтательной бездне, которой и конца нет, — крикнул Павлусь.
— Прочь человеческие земные цепи! Это оковы для сердца! Прочь человеческие обычаи! Я чувствую полную свободу от земли! Моя шея всё вытягивается, будто у ихтиозавра! Я толстею, будто допотопный великан. Я всё выше и выше расту вверх! Я чувствую свободу от земли, от всего человеческого.
— И я нюхаю поэтический Капленд, нюхаю благоуханную Африку самим сердцем, — сказала Настуся.
— Нюхай, сердце моё, и блаженствуй, моя милая лягушка, моя холодная черепаха!
— Нюхаю носом любовь и блаженствую, мой милый крокодил, мой золотой ихтиозавр!
И он обнял её за талию. Пальто на ней намокло, набухло, замёрзло и стало жёсткое, как лыко.
— Ты уже, моя сладкая ящерка моего сердца, покрываешься черепками; на тебе уже нарастает черепаший панцирь, — сказал он.
— И любовь холодная и мокрая, и любовь сухая и горячая. Всё сразу! Как ново! Как оригинально! — удивлялась Настуся.
— Неслыханно оригинально и ново! Мы обычные смертные, и вместе с тем мы — боги! — сказал безумно Павлусь.
На дворе уже смеркалось, а потом совсем стемнело. Крупа сыпалась и тарахтела по мёрзлой земле; дождь всё моросил пополам с крупой. Холод стал очень ощутимый и резкий, даже кусачий. Оба они изрядно продрогли: их словно кусали за ноги и за пальцы холодные черепахи и ужи.
— Пора нам уже расстаться, моя благоуханная лягушка! — сказал Павлусь. — Уже моя ночь светает. Вот-вот взойдёт моё солнце ночи.
И они, взявшись под руки, сошли со шпиля, словно с неба, в долину плача и слёз, в лебедскую долину.
— Приходи, моя благоуханная черепаха! Я буду ждать тебя каждый час.
Павлусь направился прямо в клуб. Настуся вернулась домой и застала отца за столом у самовара.
— Где это ты, Настуся, так долго пропадала? — спросил отец.
— Не спрашивай, папа, а то скоро старым станешь: это я так долго нюхала весенние цветы из Южной Африки носом через экватор.
— Вот это да! И длинный же у тебя нос! Ты что, с ума сходишь, или это у тебя новомодный символистский заграничный язык, или ты просто дуреешь от скуки и безделья! — сказал отец, взглянув на её острые, взволнованные глаза и уловив их болезненный блеск, будто в горячке. Отец только вздохнул в два приёма и задумался. "Я теряю Настусю, как потерял её мать", — мелькнуло у него на миг в голове.
V
На другой день Настуся ходила, будто растерянная и неприкаянная, словно блуждала в каком-то тумане. Она весь день делала такие странные и неразумные поступки, что встревожила и отца, и весь дом. Она и глаз не сомкнула всю ночь, лежала на постели, словно черепаха в болотце на солнце.
Настуся пролежала всю ночь и едва дождалась, пока на дворе засветлело и рассвело. Вскочив с постели, она оделась и тайком, на цыпочках, перебежала залу и выскочила на улицу, сгоряча и впопыхах забыв даже закрыть дверь в прихожей.
Она знала, что в такую раннюю пору застанет Павлуся дома. И не ошиблась. Павлусь только что вернулся с пирушки в ресторане, прогуляв всю ночь и промотав почти последние деньги. На столе стоял самовар, а на нём на конфорке торчал чайник.
— Добрый день тебе, Павлусь! Правда, я не ошиблась, я правильно угадала, когда именно тебе делать визит? — крикнула Настуся, входя в комнаты.
— Не ошиблась, моя мокрая рыбка! Мой поэтический день как раз теперь вечереет. Я только что вернулся из ресторана и только сажусь за свой "вечерний чай" после обеда. Садись и ты да выпей со мной чаю.
— Как поэтично и необыкновенно! Я буду пить свой утренний чай, а ты свой вечерний. И мы будем пить вместе! — сказала Настуся, садясь на стул и наливая два стакана чаю.
— Утро сошлось с вечером! Я сошёлся с тобой! И обнял вечер пышное утро! И поцеловал вечер росистое утро в самую утреннюю звезду, — сказал Павлусь. И он поцеловал её в блестящие глаза, и она поцеловала его в чёрные брови, в кудрявые виски.
— Настуся, сердце моё! Я целую твою утреннюю поэтическую мглу, целую твою утреннюю росу на розах и фиалках, целую твой майский прозрачный тёплый туманец над лесами, целую твои ароматы весны, ароматы мая моими вечерними устами. Пью, словно пчела, твою сладкую росу на твоих цветах, — то есть на тебе, моё розовое утро!
— А я целую твоё горячее, красное, вечернее небо, целую твой синий лоб, усыпанный звёздами; целую твой поэтический горячий летний вечерний сумрак, целую самые красные следы жаркого заката на тёплой воде, следы твои, мой милый, следы моего пышного красавца-вечера.
И она расцеловала всё его прекрасное лицо: и щёки, и лоб, и голову, и усы, и уста. Пила любовь, словно пчела медвяную росу с каждого лепестка весеннего цветка. Он был бледен, с горячими дикими глазами. Она была с безумным огнём в блестящих глазах. Две пары глаз горели неистовым блеском, словно две пары бриллиантов, вправленных в хрустальную оправу. Они налюбовались друг другом и стали пить чай торопливо, почти залпом, будто спешили, чтобы не опоздать на какую-то службу ни на одну минуту, будто их ждала большая ответственность за опоздание.
— А мы вот в компании провели этот тёмный наш день пречудесно. И подумай только! случилась с нами такая странная оказия! Такая смешная история, такой смешной случай, что мне и до сих пор смешно, — сказал Павлусь и нервно расхохотался и поперхнулся чаем.
Он хохотал и кашлял. Чай и нервный смех душили его, и он не мог ни проглотить, ни откашляться.
— Мы, как обычно после обеда, начали выпивать и забавляться. Заговорили о войне англичан в Трансваале. Кто-то стоял за буров, а кто-то за англичан. Я защищал от неправедных нападок моих любимых англичан да и рассердился, вспыхнул, схватил Максимову пушку, прицелился и швырнул ею в Трансвааль. А им, дуракам, показалось, будто я схватил бутылку да запустил ею в пирамиду из бутылок с винами на широком прилавке и попал прямо в середину. Тот Трансвааль так и лопнул и развалился, только загудело! Я тогда беру вторую пушку и пальнул ею в Оранжевую республику. Республика только зазвенела и сразу завалилась. Тем дуракам показалось, будто я попал бутылкой в стеклянный шкаф с бутылками. Поднялся крик, гам, шум. Сбежались все слуги. Принесла нелёгкая и хозяина. Выскочила откуда-то и хозяйка... Крик! Гвалт! Шум!.. Откуда ни возьмись и полиция, — и меня, меня, будто сумасшедшего, уже хотели везти в Кирилловское, в сумасшедший дом. Я сумасшедший! Вот смех! Вот это приключение!
И Павлусь расхохотался, будто и впрямь сумасшедший.
— Но подумай только, Настуся! Зато бурам от меня досталось как следует.
— Это не диво, потому что и со мной вчера утром случилась такая же смешная история. Я прихорашивалась у зеркала. Гляжу, а с туалетного столика куда-то подевались все мои гребни и щётки. Хоть пальцами причёсывайся! Горничная куда-то исчезла, потому что она всё увиливает от работы. Я как стояла в пеньюаре да в белых юбках, так сгоряча и помчалась через улицу к своей приятельнице Надине одолжить гребней. Вбегаю к Надине, прошу гребней. А тут смотрю, ко мне сбежался чуть не весь дом: и Бурулькин, Надин отец, и её сёстры, и братья, и слуги, и даже комнатные собачки. Все о чём-то шепчутся вокруг меня, искоса на меня поглядывают. И чего? И по какой причине? Я возвращаюсь домой. Горничная показывает мне гребни и щётки: смотрю, на столике перед самым зеркалом лежат и щётки, и гребни.