Мои глаза стали вдвое как будто яснее, веселее для меня, — сказал Павлусь.
— Какая сладость мечтаний! Какая высота фантазии! Я летаю, я парю, словно орлица в поднебесье над вершинами гор, над ледяными глетчерами Альпов. Это любовь моей выпестованной души, моего тонкого развития сердца и ума, — сказала Настуся.
И долго ещё они изливали свой декадентский лиризм любви и чувств, наматывая его, словно нитки на клубок.
— У меня уже прямо ум за разум заходит от высоких нематериальных наслаждений. Это наслаждения высших существ, это наслаждения духов. Мы уже обменялись и соединились мечтами. Обменяемся сердцами, станем вечными сопряжниками в упряжи душ и сердец! — сказал Павлусь.
— Обменяемся сейчас, и наш союз любви станет вечным. Вынь из меня моё сердце и вложи в меня своё сердце, чтобы мы соединились навеки, чтобы мы были одной сущностью, одной душой! — крикнул исступлённо, но очень галантно и эффектно Павлусь. — Установим сейчас этот союз душ, потому что я не наемся и не напьюсь твоей красотой. Я захлёбываюсь твоей красотой, я давлюсь тобой. Я чувствую, что твоя красота вот-вот задушит меня насмерть…
— Обменяемся сердцами, мой милый! — сказала Настуся.
— И локонами наших волос, — крикнул Павлусь.
— И зубами, зубами сердца и мечтаний, — сказала Настуся.
— И ногтями — ногтями чувств, — крикнул Павлусь. — Обрежь свои ногти и дай мне. Я всыплю их в табак и выкурю их, и втяну частицу тебя в свою грудь.
И они смотрели друг на друга и блаженствовали.
— Если когда-нибудь, мой милый, вырвешь зуб, подари мне этот бриллиант, эту святыню любви на память! Я оправлю его в золото и буду носить и днём и ночью у своего сердечка. Это будет для меня священный зуб моего Будды. Я пришла к тебе исповедоваться. Знаешь ли ты, что я буддистка? Когда в Париж вызвали жрецов Будды с Цейлона, мама и я всё-таки как-то протиснулись с одной буддисткой, знакомой нам герцогиней, в зал, где жрецы служили свою буддийскую службу. Как мне понравилась их служба! И я сразу стала буддисткой, и мама стала… Только мне не пришлось по вкусу, что на их шёлковых одеждах болтались какие-то заплаты, будто Будды.
— Это символы убожества, нищенства и монашества Будды, — сказал Павлусь. — Признаюсь тебе, что и я в чём-то буддист, только без тех заплат, без того буддийского монашества, без той буддийской блеклости. У меня нет сочувствия к тем заплатам и монашеству. В заплатах, как в старых ряднах, нет поэзии. Я признаю только буддийскую Нирвану, куда мы нырнём с нашей любовью и вечно будем любить друг друга и, может, переходить то в растения, то в животных, то в звёзды, и всё вдвоём да вдвоём, как два орешка в одной скорлупе. Может, я когда-нибудь перейду в кукушку, а ты в кукушку, ты в курицу, я в петуха, ты в тёлочку, я в бычка… Это поэтично!
— И всё вдвоём да вдвоём? И никто нас вовек не разлучит? — спросила Настуся.
— Никто, никто! Мы, может, перейдём на какое-нибудь солнце или планету и будем там сиять, рассыпаться по миру золотым лучом.
— Ой, как хорошо! Ой, как странно и по-новому! Какая поэзия! — сказала Настуся. — Ты будешь светить на меня, я буду блестеть на тебя. И мы вечно будем смотреть друг на друга и не отводить глаз?
И Настуся даже захлопала в ладоши, даже зажмурила глаза, будто получила от мамы какую-то необыкновенно красивую куклу с бриллиантовыми глазами. И она блаженствовала.
И она упала — села на бархатную канапку и будто нырнула в пыль, которую, может, уже неделю или две не сметали и не стряхивали. Он сел напротив неё в кресле. И они вперили глаза друг в друга и будто рассматривали какую-то чудесную картину или игрушку.
И он любил её искренне, и она любила его горячо, но они не бросились друг другу на шею и только любовались друг другом, глядя один на другого, словно на пречудную мёртвую мраморную статую, их глаза блестели, даже горели, но эти глаза были какие-то будто неживые, словно стеклянные или хрустальные, какие бывают у дорогих кукол или у алкоголиков в самый тяжёлый час их болезни, — в белой горячке, когда их глаза блестят острым, но сухим стеклянным блеском. И казалось со стороны, будто разговаривали не они, а кто-то другой говорил за них, и живые слова их живого разговора лились откуда-то сверху или сбоку от какого-то подсказчика.
Но они не успели совершить свой символистический обмен, как кто-то зазвенел в прихожей. Настуся и Павлусь вздрогнули, даже ужаснулись, будто кто-то неожиданно подкрался и внезапно ударил по их натянутым нервам.
— Кто-то звонит, — зашептала Настуся Павлусю. — Пусть Гаврило скажет, что тебя нет дома. Что-то я очень встревожилась. Кто-то будто прибежал за мной, непременно за мной. Что-то моя душа чувствует, что за мной. Не тётки ли это выследили меня?
Павлусь вскочил и побежал наперерез старому Гаврилу. Но Гаврило поспешил и уже отпер дверь. В прихожую влетела Павлусева тётка Нина, побежала и с ходу ввалилась прямо в гостиную, даже не раздевшись и не сняв калош. Она будто гналась по следу за каким-то вором или кого-то искала и о ком-то расспрашивала.
— Добрый вечер тебе, дорогой Павлусь! Я это к тебе наспех, на минутку, на одно мгновенье, — защебетала тётка Нина.
— Доброго здоровья! — сказал Павлусь равнодушно, нахмурив брови и даже на этот миг забыв, что надо бы попросить тётку сесть.
— О! да неужто! У тебя, Павлусь, гостья! — воскликнула удивлённая тётка и кинулась здороваться с Настусей.
Настуся едва поднялась и холодно и надуто поздоровалась с тёткой Ниной.
— Мой дорогой Павлусь, извини, что я тебя потревожила. Поищи, пожалуйста, у себя, не забыла ли я у тебя свой ручной саквояжик? Представь только, какая я разиня. Пошла я вчера на Крещатик покупать по магазинам кое-какую мелочь, знаешь, там наши ленточки, шпильки, иголки, нитки и всякую нашу женскую чепуху. В саквояжике у меня было и портмоне, а в нём оставалось ещё денег рублей, должно быть, десятка два. Возвращаюсь я с покупками домой. Глядь на руку! а на руке не болтается мой саквояжик. Я его, верно, или потеряла, или где-то забыла, иду назад, спрашиваю везде по магазинам, потому что я иногда в магазинах забываю то зонтик, то какие-нибудь свои глупые покупки. От этих покупок у меня прямо голова кружится. Тогда я, возвращаясь с покупками домой, забежала к твоей, Настуся, тётке Мане. Она говорит, что я у неё тогда ничего не забыла. И вот думаю: забегу ещё к тебе и поищу, не забыла ли я случайно своего саквояжика у тебя. Посмотри, душа моя, хорошенько, поищи по всем комнатам, спроси у Гаврила, не видел ли он, где я положила мой саквояжик, да ещё и с деньгами. Не так мне жалко денег и мелких покупок, как самого чудесного саквояжика.
— Ты тогда и вправду шаталась и бродила по всем комнатам; может, и в самом деле где-то положила да сгоряча и забыла, — сказал Павлусь и пошёл по комнатам искать и шарить.
Тётка тоже вскочила с места и пошла следом за ним бродить по комнатам. Она нагнала и старого Гаврила.
Обыскали, осмотрели все закоулки. Гаврило заглянул и под канапу, и под кровати, и под кресла, а саквояжика нигде не было.
Настуся сидела молча, нахмурившись, и что-то соображала и прикидывала в своей головке.
"Тётка врёт. Она ничего и не теряла, и ничего не забывала. У неё, как я помню, и саквояжика нет. У неё на лице, в глазах не искренняя забота, не искреннее сожаление, а какое-то наигранное… будто она на сцене играет роль. Это мои тётки, мои жандармы, следят за мной, чтобы дознаться, куда это я пошла и где я. Наверное, сами не осмелились ловить меня у Павлуся да и подослали эту пришибленную Павлусеву тётку искать меня тут, и именно тут, а не где-нибудь ещё. Ну и тётушки же!"
Тётка и Павлусь вернулись в гостиную с пустыми руками. Само собой тётка хорошо знала, что не найдёт, потому что и не теряла ничего. Настуся своим тонким чутьём и сообразительностью сразу поняла всю эту тёткину комедию.
— Ох бедная моя головушка! Наверное, мой саквояжик где-то валялся на улице, а его кто-нибудь давно нашёл, — сокрушалась тётка.
— Ещё бы, на улице долго не залежится. Уже давно и след его пропал, и признака не осталось, — добавил Павлусь. — Придётся купить себе другой, точно такой же саквояжик.
— Такой будет, да не тот! — сокрушалась тётка и всё озирала будто бы мебель, но искоса всё поглядывала на смущённую Настусю.
"Как зыркает на меня глазёнками! Будто я и есть тот саквояжик. Дури кого поглупее, а не меня!" — думала Настуся и будто ела глазами эту пакостную надсмотрщицу.
— Прощай, душа моя, Павлусь! извини, что я тебя немного потревожила. Может, и вы, Настуся, пойдёте вместе со мной, я вас провожу домой, потому что уже поздний час, — сказала тётка.
— Я найду дорогу домой и сама. Я не привыкла к поводырям, — неохотно отозвалась мрачная и насупленная Настуся.
— Так уж разве ты, дорогой Павлусь, проводишь Настусю домой, потому что у нас в Киеве не Париж и не Рим: фиакров нет, а есть только опасные морды-извозчики, которые готовы завезти молодую барышню и в чащу, и в дебри. Оставляю Настусю на твоём попечении и на твоей ответственности, — сказала тётка Нина.
Она попрощалась наспех, как-то наигранно, неискренне и шмыгнула из комнат, словно всполошённая курица в открытую дверь.
— Это мои тётушки, мои непрошеные надзирательницы и сыщицы, послали её к тебе на разведку, чтобы поискать меня у тебя и именно у тебя, а не где-нибудь ещё.
— Вот и принесла лихая година эту тётку не ко времени: перебила нам наши золотые мечты, наши сладкие чувства, — сказал Павлусь. — Это не тётка, а ищейка! Всё-таки вынюхала тебя.
— Скажи, душа моя, Гаврилу, чтобы больше не отпирал дверь и никого не пускал сюда. Знаешь, я духом чувствую, что мои тётки сейчас всё это узнают и не вытерпят и сейчас же прилетят сюда за мной на помеле, потому что они обе ведьмы. Они уже давно следят за мной, куда ни ступит моя нога. Говорят мне, будто я в последнее время стала чудная, даже чудная-пречудная. А я просто с роду самостоятельная и оригинальная, и хочу быть вольной, как птица в лесу.
— Точно такой же, как и я. Ненавижу и я этих надзирателей и духу их не выношу! — сказал Павлусь.
— Когда-нибудь как рассержусь, так, без стыда сказать, повыгоняю из своих покоев своих тётушек и дядинок, — сказала Настуся.
— Повыгоняй их к чёрту! Я, будь я на твоём месте, давно бы вытолкал их прямо пинками и подзатыльниками, а то и дубинкой, — сказал Павлусь.
Они снова сели друг против друга и опять начали тихий разговор, начали настраивать свою декадентскую лиру на прежний тон любви и мечтаний, изливать в вычурных, но искусственных словах свои горячие чувства, подбирая их, словно шерстяные нитки к узорам.