Запойте же, братчики, теперь ещё про казацкую хату. Как там тот Шерешир поёт?
Ой, узнать, говорит, казацкую хату
Через десятую:
Она соломой не крытая,
Она присыпью [42] не обсыпанная:
Вокруг двора
Нет ни кола,
На дровянике дров ни полена,-
Сидит в ней казацкая жена, окоченелая.
Турецкий Святой. Чтобы вы сами так окоченели, превражьи дуки, со своими жёнами и со всем приплодом! Разве забыли, что было Шереширу за оскорбление казачества? То же и вам, дукачам, будет. Ему кобзу вдребезги разбили, а вы и зубов не соберёте.
Четвёртый. Чего это Турецкий Святой сделался таким злющим? Гремит на нас, словно тот печерский схимник. А когда-то я знал его весёлым.
Третий. И одетым.
Четвёртый. То-то же и оно. И до сих пор казаки поют стишок, который сложил этот спасенник, танцуя вокруг Пазины. Хороший стишок! И бакаляр такого не сложит. Эй, казаки-бедолаги! Кто споёт стишок про Пазину, иди, выпей с нами ковшик мёду-пьяного-чола.
Один из нетяг. Кто скомпоновал, тот пусть и поёт: пусть за свою смекалку и награду получает.
Четвёртый дука. А спой и вправду, твоя Турецкая Святыня!
Один из нетяг. Невесело ему без кобзы петь: нечем, как говорил тот Шерешир, дух вверх поднять. Оттого он и на печерского схимника смахивает, что кобза лежит со штанами у шинкарки в закладе.
Четвёртый дука. Так скинемся по человеческой денежке да выкупим. Верно, панове братья?
Другие дуки. А почему же? Пусть казак себя развлечёт.
Четвёртый. Вот именно, вот именно, как тот сечевой нетяга говорил:
Струны мои, струны,
Струны золотые!
Играйте мне тихонько:
Может, казак-гольтяпака
Сбудет хоть немного лиха.
Третий. Эй, девчата! Подайте-ка сюда кобзу того казака, что штаны заложил.
Наймичка приносит кобзу.
Турецкий Святой. Глянь! Так и родилась. А я уже с неделю вокруг дьявольской пакостницы [43] хожу, что неживой без кобзы. Так нет подступа! Ещё, говорит, и в затылок вытолкаю. На тебе, говорит, больше накарбовано, чем у тебя волос на голове. Такая дьявольская халява! Чтобы её душа в аду на четвереньках стояла!
Третий. Пой уже, пой.
Турецкий Святой. Слышите, милые братья? Едва ли брякнули мошной, а уже и запрягли казака в ярмо. Вот такие они все, эти дуки-серебряники. Такие они и тут, на Руси, такие и за Порогами. Да уж должен отбыть панщину.
(Поёт под кобзу).
Ой, кто попа и попадью,
А я Пазину люблю.
Люблю и днём, и в ночи,
Ясный свет гася.
На Пазине кораллы —
Сто злотых давали. [44]
Ни отец не купил,
Ни мать не дала:
Сама добра была,
С казаками добыла:
Потому что хороша была!
Четвёртый дука. Видите, как он её прославил! Мы помрём, так нас и позабудут, а Пазину ещё долго помнить будут.
Третий. Иди же, казак, подкрепи живот на похмелье: выпей михалок [45] мёду.
Турецкий Святой. Пусть из вас, распревражьих дуков, пиявки кровь повыпивают.
Первый. Соль тебе на язык, печина в зубы!
Второй. Не говори так на него, брат: из него когда-нибудь выйдет преподобный схимник.
Третий. А что ты думаешь? Турецкие схимники сердитее и наших.
Четвёртый. Вон ещё один такой преподобник к шинку тянется.
Третий. Этот, видно, ещё святее.
Четвёртый. Да и умнее: ведь сообразил себе штаны из жениной плахты. [46]
Третий. А и правда! Пристегнул плахту между ногами, вот тебе и штаны.
Входит Хома Пындюр.
Четвёртый. Недаром сложил сам про себя песню. Как она там поётся? (Поёт).
Трое других дуков подпевают.
Идёт казак из шинка пьяный,
За собой штаны тянет.
Ведь казак, ведь казак, ведь казацкое дитя...
На то мать породила,
Чтоб девушка любила.
Хома Пындюр. И полюбила-таки. Вон, отдала и материнскую плахту на штаны.
Четвёртый. Ох, не она это отдала, казак. Отдала её лихая година. Не понравился, видно, карбач на спине, а синего синяка [47] под глазами. Как там тот Шерешир про казацкую жену выпевал?
Третий. Полюбил я этого казака, братчики, за его казацкий нрав. Выпей, друг, чарку доброй оковитой горилки за здоровье Турецкого Святого. Тут у нас явился святой, да ещё и не простой, а турецкий.
Хома Пындюр. Да уж лучше тут выпить, чем у тех прощальников. Чтобы им ни одного греха в монашестве не простилось!
Третий. А что такое?
Хома Пындюр. Наливай уже, коли наливаешь, вражий дука!
Третий. Чем же я тебе дука, да ещё и вражий?
Хома Пындюр(выпив). Не ты один, все вы — бесова скотина. Вы над нашим братом казаком-нетягой насмехаетесь так же, как и те низовые дуки, те, мол, прощальники. Разом и горилкой приветствуют, и прозвище прокладывают, как тот говорил: "Ложкой кормит, а стеблем глаза колет".
Турецкий Святой. Сказано, дуки-серебряники. Чтоб им добра не было ни в раю, ни в аду!
Первый дука. Да хватит тебе, преподобный схимник, ругаться! Мы же тебе и кобзу выкупили.
Турецкий Святой. Ещё и не так вас выругаю. Правду пел тот сечевой кобзар:
Ой вы, говорит, дуки, дуки!
За ваши все луга и луки:
Негде казаку-нетяге стать
И коня попасти.
Вы думаете, я только про Пазину песню сложил? Не забудут люди и про вас, дерии украинские. (Поёт).
Всё паны да всё дуки,
Позаедали наши поля, луга и луки...
Второй. Тьфу на твою дурную голову! Ты же и сам когда-то был таким, как мы, дукою. Кто тебе, пёсий сын, велел промотать отцовское добро? У тебя же так же были и кони, и волы, и всякий другой достаток.
Хома Пындюр. Были и у меня. У нас обоих всё это было. Да мы не насмехались вашим способом над голотой. Вот и низовые дуки, что имеют собственные лодки за порогами, и те, разбогатев братней кровью, теперь спокойно душу свою спасать будут, а с нашего брата и в монашестве воду варить станут.
Турецкий Святой. Нет, они, и сидя на небе, будут потешаться над теми бедолагами, которых море поглотило неотмоленными. Наш брат, нетяга, добычный путь по морю меряет, а они у степной шинкарки добрые горилки попивают да за лодки себе дуван отсчитывают, да рай по монастырям закупают.
Хома Пындюр. Великое диво, что казак пропился или в кости проигрался! Сразу и прозвище проложили. Был Хома Пындюр, прозвище старосветское, почтенное, а тут в одну минуту — на тебе! сделался Хомой Плахтой.
Один из дуков. Вот ты и вправду Плахта, Хома. Не ошибся тот поп, что Хомой тебя назвал: не ошиблись и сечевые прощальники. У тебя ум не казацкий, а бабий. Ей-богу! Ну скажи на милость Божью, какой тут бес позаедал у вас поля, луга и луки? Дай Господи здоровья князю, нашему отцу, тут не Острожчина, что отмерит тебе две или три волоки, да и казакуй под его княжеским щитом. Тут и земля, и вода вольная. Был бы у тебя достаток свой, занимай займище, чабануй, паши, пасечничай, будникуй, [48] гони себе бобров, рыбачь,— делай что хочешь. А в казаки — хочешь, иди; не хочешь, стереги христианскую землю на своём займище. Где же тут "всё паны да всё дуки!" Какие они позаедали у вас поля, какие луга и луки?
Второй. Разве это у вас называется позаедать, чтобы на пустых грунтах селиться? Дурак промотал отцовский достаток, а разумный добыл да и пашет его займанщину-пустошь. Так это уже у тебя и дука? Это уже у тебя серебряник? О, чтоб тебя головой в жито! Знали сечевики, какое тебе прозвище проложили. Ты, брат, и родился Хомой Плахтой.
Турецкий Святой. Вот слушай, Ярема Шаруй-Казан, и ты, Микита Сопуха, вот слушайте оба. Не были вы такими разумными, вытирая плечами сажу по винницам да по броварням. А как золотых пчёл у грека на Ягальницком пути пододрали, так и премудрыми стали.
Третий. У грека ли православного, у татарюги ли поганого, сего твоя святыня не знает, а словом задевает. Разумными же они стали потому, что добра своего на кабацких служанок, на костырство, на танцы-музыки не промотали.
Хома Плахта. Глянь, как эти дуки-серебряники один за другого руку тянут! Словно жид за жидом.
Турецкий Святой. Потому что и вера у них жидовская.
Второй. Какая у нас, казак, вера, спроси у этой панночки (ударив по сабельке). Да прежде выкупи у Насти свой казацкий знак. Такого гультяя нам не честь и не подоба плашмя отползать, а в честном бою следовало бы тебе уши поотсечь.
Хома Плахта. Слышите ли, честное казачество, христианское рыцарство, как эта богатая жидова над вами глумом глумится и насмешкой насмехается?
Турецкий Святой. А берёмся, панове безсабельники, за лавку да прижмём этих вражьих дуков к стене так, чтобы и глаза на нас выпучили!
Казаки-нетяги хватаются за лавку, а казаки-дуки, вскочив на стол, за сабли.
СЦЕНА ВТОРАЯ
Там же.
Входят Настя Горовая с наймичками.
Настя Горовая
А что это вы, пьянюги-бродяги?
Это вам шинок жидовский или армянский?
Я только крикну в степовое оконце,
Так на саблях вас разнесёт казачество.
Ты, бездельник, что с жены содрал плахтину,
Разорив и дворище, и хату!
Горшком у тебя жена воду носит,
Половником детвору поит;
Вместо парчовых-золотых очипков
От тебя синяки кровавые имеет.
Прочь из моего кабака, дырявая шапка,
Бесподошвенный сапог-шкарбан!
И дуки, и нетяги хохочут.
Один из дуков
Эта словом ударит — что твоя ломака!
Глянь, как согнулся, понурился, словно собака?
Настя Горовая
А ты, святой угодник турецкий,
В Магометовом раю привратник!
Коли тебя не выгоняю из хаты,
Бездонная куфа ты, гнилое бочило,-
Жмись, как пёс, а на людей не гавкай,
Гультяйским языком тут не болтай,
А то я только дам стороже знак,
И ты у меня за девятыми воротами лаять будешь.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Там же.
Входит Ганжа Андыбер, одетый нетягою.
Андыбер
Эй, кто тут смеет казака-нетягу,
Словно жида или армянина, унижать?
Кто смеет из шинка, будто пса из-под лавы,
Казачество упавшее прогонять?
Один из нетяг. Вот так крикнул! Словно пушка рявкнула. Так только Ганжа Андыбер кричал.
Второй. Да не он ли это, брат, и есть? Я давно уже заметил, что у него осанка не гольтяпацкая. А рост какой! Это великан.
Третий. Ага! Даром что кажанок волосина к волосине на пучке.
Четвёртый. А поясина из рогозы, как у того казака Голоты.
Пятый. А шапка-бирка, [49] сверху дырка.
Шестой. И вправду такая, как выпевал тот Шерешир: она, мол, травою сшита, а ветром, во славу казацкую, подбита!
Седьмой. И сапоги и вправду такие сафьянцы, что видно пятки и пальцы: где ступит, босой ноги след пишет.
Восьмой. Нет, посмотри, какие у него плечи, какие руки! В эти руки не попадайтесь, дуки.
Настя Горовая
(опомнившись после обморока)
Откуда это у нас пугало взялось,
Замазанный грязью немывака?
А кыш! Твоё место среди бахчи,
Своим рваньём мелкое пугать птаство.
Андыбер
Пугал когда-то я и буйное, сука...
Видишь, что это?
(Вынимая из-под полы недолимок).
Настя Горовая
Гляньте, позолотистый
Гетманский недолимок у нетяги!
Андыбер
Чего же теперь от меня хочешь, падаль?
По голове ли им тебя заехать
И череп тебе в прах раздробить,
Или за ширитвас мёду заложить?
Поставь мне чола пьяного сейчас же
Ширитвас-цебер полный среди хаты.
Эй, казаки-нетяги, милые братья!
Сзывайте чернь ободранную казацкую,
Пусть хоть наклоняясь пьёт-веселится,
А выпьет цебер, ещё поставлю десять.
Турецкий Святой
О, чтобы же так тебя Господь утешил,
Как укрепил ты казацкие души!
Хома Плахта
Это не серебряник-дука: искреннее сердце,
Душа правдивая, к нетягам участливая.
Андыбер
Что же это вы столпились у порога?
Кому из вас не равен у меня каждый?
Они сегодня одеты да пышны,
А завтра вы маками цвести будете...
Подвиньтесь, дукачи, пусть голота
Со мной рядом за стол садится.
(Сдвигает дуков и высаживает всех из-за стола).
Турецкий Святой
Коли голота, так между нею первым
Святой Турецкий должен быть у тебя.
(Садится рядом).
Хома Плахта
А Плахта второй, словно в Божьем царстве
Пётр и Павел, казацкие искренние души.
(Садится рядом).
Андыбер
Эй! Ко мне, казаки-нетяги!
Есть у меня чем гостей угощать.
(Высыпает на стол таляры из череса).
Один из дуков
Ге-ге! Это не казак-нетяга, милые братья:
Не сам ли это Андыбер явился?
Второй
Недаром шла про него молва,
Что снова над Байдой он возьмёт верх.
Наймичка вносит цебер мёду.
Андыбер
Угощайтесь вволю, казачество-друзья,
Словно за Порогами в Великом Лугу.
Я не такой, как тот лукавый Байда:
Не панская у меня — простая, искренняя правда.
Гетманством я высоко не задираюсь,
Вельможным взглядом над вами не смеюсь.
Князь ли, пан ли, бедный гольтяпака,
У меня почёт и честь всем одинакова.
Угощайтесь по простецкому обычаю,
А я отчего-то душою изнемогаю.
За думами горькими мёд не пьётся,
Горилка добрая напрасно в глотку льётся.
Печаль меня завяла, иссушила,
Что лукавство нам крылья подрубило.
Отодвиньте, братья, покутное окошко,
Подам я в степь свой голос рекам казацким.-
Эй вы, реки широкие, степные!
Помощницы великие Днепровые!
Либо меня к себе принимайте,
Либо мне подмогу посылайте!
СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ
Там же.
Входят казаки-зимовчаки с одеждой и с казацким оружием.
Первый казак
Вот тебе сафьянцы, наш гетман,
Со святой реки, со славной Самары.