Да и замусолили же их деды да бабы! Словно во рту пожевали. А вот и сотенка новенькая! Все целые, хвалить милость отца небесного.
Отец Еремия отошёл от стола и молча любовался своим кладом, а больше всего блеском червонцев...
За дверью зашелестел келейник. Еремия вздрогнул, начал громко читать молитвы.
— Слава тебе, боже наш! Слава тебе, царю небесный, утешителю... — молился Еремия и накинул платочек на свой клад... Еремия тяжело вздохнул, словно живьём лез на небо, и всё молился: он знал, что келейник не войдёт к нему тогда, когда он стоит на молитве.
Шорох за дверью стих. Еремия завязал в платочек новые ассигнации и червонцы и снова положил их в кафель между двумя крышками. Тысячу рублей старыми ассигнациями он спрятал в сундук на самое дно.
"Зачем это я переложил тысячу в сундук? Почему не спрятал всех в кафель? Это нечистый, а не я, владел моими руками, водил моей мыслью. Я, кажется, не того хотел... Я хотел, кажется, все деньги спрятать в кафеле... Ага! Кажется, думал... может, одолжу тысячу под проценты... чтобы недалеко завтра искать. Нет, я так не думал! Нет, не одолжу сроду-веку! Я этого не хочу..." — шевелились мысли в голове Еремии, и он всё стоял посреди кельи, словно стал по какому-то чуду соляным столпом.
Уже и полночь миновала, а Еремия стоял на одном месте и думал. Пробил колокол на колокольне двенадцать. Гул колокола словно разбудил его, как ото сна. Он разделся, лёг на убогую жёсткую постель, но сон убежал от его глаз.
Купец стоял перед ним, как живой, и ласковыми глазами манил его и дразнил: "Дай деньги! Вырастут вдвое, втрое..."
"Не дам, не одолжу!" — думал Еремия.
"Дай! Одолжи! Будешь богат! Деньги вырастут, как дерево летом, — словно говорила ему и соблазняла тень купца.
"Искушает нечистый! Это он тут стоит в моей келье и дразнит меня... Ой, господи, спаситель мой! Отгони от меня лукавого и всех ангелов его!" — молился Еремия и крестился; он переворачивался на оба бока, снова молился.
А молитва не прогоняла соблазнительной мысли... Перед рассветом Еремия задремал. Ему привиделась какая-то мара, будто посреди кельи стоит сатана с рогами, с хвостом, чёрный, как Копронидос, с такими же большими глазами. Сатана оскалил зубы... выпучил глаза; изо рта пахнуло жаром; высунулся красный длинный язык; зубы большие, ещё и острые, а в зубах блестят червонцы... И сыплются изо рта, и падают без шороха на пол в кучу. А золотая куча из червонцев всё растёт, увеличивается, поднимается аж до потолка.
Зазвонил колокол на утреню. Еремия вскочил, поднялся. В комнате блестел тихий ранний свет.
"Спаси меня, сыне божий! Завёлся нечистый в моей келье. А всё из-за того купца. Пока его не было, до тех пор я жил себе тихо, в мире, молился богу, не знал никакого искушения. А теперь... Ох, как неспокойно стало, тяжело на душе! Покой мой, где ты девался? Молитва моя, куда ты подевалась? Видно, ангел мой отступился от меня..."
Еремия умылся, оделся, вышел на аллею. Свежий здоровый воздух обвеял его горячее лицо. Он стал бодрый, крепкий. Мысли пошли спокойнее, ровнее. Вошёл он в церковь, стал на своём месте в форме и тотчас бросил взгляд на чудотворный образ. Купца перед образом не было. Уже и утреня подходила к концу, а купец не пришёл. Еремия чуть не всю утреню только и думал о купце; молитва не шла ему на сердце, потому что сердце словно закрылось и омертвело для молитвы.
"Жаль, что не пришёл... Жаль! — думал Еремия. — Может, уже больше и не придёт! Жаль! Плохо я сделал, что не одолжил ему денег. Был бы разбогател. Посыпались бы тысячи за тысячами. Само счастье лезло в руки. А теперь..."
Еремия и не заметил, как кончилась утреня.
Зазвонили в колокол на службу божию. Копронидос снова не пришёл в церковь. Еремия поглядывал на пустое купеческое место, скривился и чуть не заплакал. Того, что служилось в церкви, он не слышал ни слова.
"Силы небесные! Архангелы и ангелы! Что это творится в моём сердце? Но почему не пришёл в церковь купец?" — думал Еремия и уже чуть не плакал... по купцу... Еремия возвращался в келью и всё оглядывался, не идёт ли за ним следом купец. Но купца не было видно. На вечерне Еремия увидел в церкви Копронидоса и почувствовал в сердце, что обрадовался, и в самом деле, после вечерни Копронидос зашёл в келью к Еремии. Под мышкой он держал что-то большое, завёрнутое в платок.
Они уселись. Келейник подал чай и вышел. Монах чувствовал, что сердце у него сильно билось, и колебание нашло на душу.
— Что же, отец Еремия, как будет с деньгами? Одолжите или нет? Решим это дело сейчас, если вы уже надумали одолжить? — спросил Копронидос и вперил глаза в монаха.
— Кто его знает! И сам не знаю, что делать, как поступить, — как-то важно отозвался отец Еремия и склонил голову, всё смотрел на стол, всё думал, не совсем доверяя и колеблясь.
"Будут деньги у меня в кармане... Уже у монаха иной тон... Надо готовить пушку и пускать последнюю бомбу. Монах отдастся в мои руки".
— А я вот принёс, — начал Копронидос и развязал платок, развернул кусок цветастой шерстяной материи, а внутри в материи лежали завёрнутые две бутылки хорошей водки.
— Что это? Неужели жертва на божий дом? — спросил Еремия.
— Нет, водка не для божьего дома, а так... на монастырь для благочестивых и почтенных монахов на гостинец, — сказал Копронидос и поставил на стол бутылки с водкой. — А это, если одолжите мне деньги, то дарю вам подарок на рясу, — сказал Копронидос и подал Еремии материю. Еремия вскочил как ошпаренный, схватил материю в руки и побежал быстренько к окну.
— Добротная материя! Десять лет подряд буду рясу носить, так не порвётся, — сказал Еремия и даже цокнул языком.
— Пятнадцать лет выдержит! Плотная и крепкая, словно проволочная! Не мнётся, еле гнётся! Истинно, как шёлк! Носите да за меня бога молите, — сказал Копронидос.
— А это ром? Да, видно, ещё и дорогой! Цц... — цокнул Еремия и поднял бутылку против окна.
— Это дорогая водочка. Патока и полынь! Всё вместе! И сладость, и горечь! — сказал Копронидос. — А что? Давайте деньги! Я и векселя принёс; а если сподобите меня доверием, то этот дар примите, и проценты за первый месяц вот вам, да ещё и червонцами!
Копронидос вытащил червонцы и звякнул ими по столу. Червонцы тонко звякнули, словно арфа заиграла.
"Словно небесная музыка звенит!" — подумал Еремия и почувствовал, что сердце его смягчилось и подобрело. Он кинулся к сундуку, вытащил тысячу рублей, дважды пересчитал деньги и, сперва перечитав вексель, одной рукой подал деньги, а другой сунул вексель в открытый сундук и в одно мгновение запер его. Забрав деньги, искуситель, словно весёлый бес, выпрыгнул из кельи, забыв даже проститься и поцеловать отца Еремию в руку.
Он не шёл, а словно на крыльях летел по аллее, будто вор, который украл и убегает с краденым добром, чтобы скорее его спрятать.
После того Копронидос подступил к отцу Исакию. Три дня ходил он к монаху, добивался его ласки и доверия, топтался возле него, дразнил червонцами, принёс в дар материи на рясу, три бутылки рома. Исакий был твёрд, как кремень: не взял ни материи, ни рома и денег не дал. Он в миру был сапожником и очень разуверился в людях, потому что хорошо их знал.
"Ну, из этого кремня, видно, не высеку огня. Зря только тратился на подарки. Но... надо браться за хитрости".
Копронидос разузнал, что отец Исакий в миру был сапожником. У сапожников есть любовь к хорошим сапогам: они все почитают сапоги больше всего на свете. "Запутаю я в свою сеть прекрасные дорогие сапоги... не поймаю ли на крючок этого карпа", — подумал Копронидос.
Он принёс ещё раз Исакию материи на рясу, две бутылки рома и выростковые сапоги на высоких каблуках да ещё и со скрипом; голенища были добротные, широкие, как корыто, да ещё вышитые и отделанные сверху по краю на целую ладонь. Отец Исакий, хоть и был дерзок по нраву, но схватил сапоги, и как почувствовал запах юфти и сыромяти, как увидел чудесные вышитые узоры, так и не устоял; так и размяк и всё-таки дался в руки пройдохе. Он вынул из сундука тысячу рублей, взял вексель и отдал деньги Копронидосу.
"Ловись, рыбка, маленькая и большая! Теперь пора приглядываться к нраву красавца отца Тарасия... Но это... добрый солдат, и нужна иная приманка на крючок, непременно живая рыбка на эту зубастую щуку, а то ещё пробьёт мою сеть и выпустит через дыры мелкую рыбу... и... ещё и... наделает мне много беды", — думал Копронидос, возвращаясь домой, словно на крыльях ветра. Он не шёл, а его будто сами ноги несли.
"Прошёл я и Турцию, и Грузию, и Грецию, и Балканы, и Дунай, а таких дураков ещё не видал: прямо сами в руки даются! Добрые, так верят мне! Этот край для меня как рай. Ловись, рыбка, маленькая и большая! Будет чем кормиться на старости лет... Но Тарасий..." — и Копронидос задумался, склонив голову набок и поглаживая густую чёрную бороду.
На другой день Копронидос встретил в монастыре отца Тарасия.
— Что же вы ко мне не заходите, отец Тарасий? Моя Мелетия всё спрашивает о вас: скучает по вас, — сказал Копронидос.
— Стара уже ваша Мелетия, — сказал Тарасий и не засмеялся, а как-то загоготал, как индюк.
— Послезавтра вечером приедет ко мне из Одессы в гости моя дальняя родственница... гм... золовка... Вот уж краля! Приходите только, увидите! — сказал Копронидос и хитро подмигнул одним глазом.
Отец Тарасий снова загоготал по-индюшачьи.
— Хорошо! Приду! — сказал отец Тарасий и простился с Копронидосом.
Дождавшись времени приглашения, отец Тарасий зашёл к Копронидосу. Переступив через порог комнаты, отец Тарасий бросил глаза в угол и столбом стал. Он задрал голову так, что послушническая чёрная скуфейка съехала аж на темя. Он быстро снял скуфейку и от удивления так и вытаращил большие глаза.
В углу возле стола сидела молодая девушка, здоровая, дородная, с восточным типом лица, с длинным носом и с большими чёрными глазами. Лицо у неё было белое, будто намазанное мелом; чёрные толстые брови чернели, как ужи; полные губы краснели, будто накрашенные красной краской. На девушке краснела, прямо горела, как жар, суконная куртка, обшитая синими и золотыми шнурками. На тяжёлых косах краснела феска с синей кистью. На шее висели три нитки хорошего ожерелья, а над лбом вокруг фески блестел ряд позолоченных круглых бляшек, словно червонцев. Из-под белого короткого платья высовывались ножки в красных башмачках. Девушка так и сияла на весь угол, будто в светлицу влетела жар-птица.