Рассказ
Весной, после Пасхи, монахи и послушники в одном киевском монастыре заметили, что в церковь всё ходит какой-то то ли грек, то ли армянин. Только ударят в колокол — то ли к вечерне, то ли к службе, — в церковь входит впереди всех людей какой-то высокий, чернявый, с густыми толстыми бровями, большими чёрными глазами уже немолодой мужчина, становится перед чудотворной иконой, молится, бьёт поклоны, вздыхает, крестится на образ богородицы и позади всех людей выходит из церкви.
Тот человек был грек Христофор Хрисанфович Копронидос. Он долго бродил по сёлам на Украине, продавал кипарисовые крестики, образки и чётки, продавал тёмным крестьянам камешки, будто бы из Иерусалима, святую воду, будто бы из Иордана, ладанки от всяких болезней, даже пальмовые ветви, будто бы освящённые на вербное воскресенье в Иерусалимском храме. Те камешки он собирал на берегах Роси, Росавы и других рек, а святую воду набирал в бутылочки прямо из колодцев и прудов. Продавал он и освящённые целебные травы и собирал милостыню на Афон. Хорошенько набив карманы деньгами, выманенными у тёмных богобоязненных крестьян, он пустился на хитрости уже более выгодные: задумал обманывать богатых киевских монахов...
Как-то после вечерни он пристал к послушникам, примостился возле них в саду на скамейке, в тёмной аллее, на кладбище и начал расспрашивать, кто из монахов имеет много денег.
— Правда ли, говорят, будто у отца Палла́дия очень много денег? Правда ли, что он очень богат? — спросил он у послушника.
— Что правда, то правда, — отозвался келейник отца Палла́дия, — я у него уже давно служу келейником; говорят, у него есть тысячки с три рублей, если не больше.
— А из каких он: из мужиков, или из мещан, или всё-таки из духовных? — спросил Копронидос.
Копронидос говорил довольно чистым украинским языком, которому научился, шатаясь по сёлам, но в разговоре примешивал великорусские слова и шепелявил, как шепелявят греки, родившиеся и выросшие не в России.
— Отец Палла́дий как раз из духовных. Он был в селе священником, овдовел; говорят, уже выдал двух дочерей замуж, и вот годов с пять живёт в монастыре, — ответил келейник.
— Кажется, он богобоязненный и набожный. Так молится и бьёт поклоны... что мне даже бросилось в глаза... — отозвался Копронидос.
— Очень набожный и богобоязненный. Вечером долго молится богу, а когда ложится спать, то, должно быть, деньги считает, все ли дома, потому что я иногда слышу у себя, в другой келье, как звенят серебряные рубли и, кажется, и червонцы, — сказал келейник.
— Звенят рубли! — аж крикнул Копронидос, и его большие выпуклые глаза так и завертелись в белках, а зрачки прямо заблестели.
— Звенят, да, видно, и немало их у него, потому что считает иногда этот скряга довольно долго. Всё сидит и едва ходит помалу, — сказал молодой проворный келейник.
— И, верно, благочестиво живёт и постничает, раз такой иссохший, с лица такой тихий, такой добрый.
— Тихий, тихий, да тихая вода берега подмывает... Водочку пьёт хорошо; а сельские бабки и молодицы из того села, где он был попом, часто приносят ему гостинцы: и сало, и масло, и жареных кур. А одна какая-то вдова так и вовсе часто ходит на прощу в наш монастырь.
— И к отцу Палладию заходит?
— А то как же! Заходит и ласково с ним разговаривает.
— А как её зовут? — спросил Копронидос.
— Она Хивря по имени, — сказал келейник, — такая здоровая, дородная да краснолицая! А приходит на прощу чуть ли не каждый месяц, потому что она из того же села, что недалеко от Киева.
— А отец Исакий да Еремия, верно, так же имеют деньги, как и Палладий? — спросил Копронидос.
— Имеют, но меньше, чем отец Палладий. А скупые, скупые оба, что и сказать нельзя! Деньги имеют, а ходят в старом рванье да в драных, латанных сапогах, — отозвался второй келейник.
— А из каких они? — спросил Копронидос.
— Кто их знает. Кажется, из мещан, а может, и из крестьян, — ответил келейник.
— Я больше всех монахов люблю отца Тарасия: такой проворный да живой, будто в войске служил. Кажется, и этот деньжонки имеет, потому что на нём одежда новая, чистая... — говорил дальше Копронидос.
— И этот имеет, — отозвался один келейник, — потому что часто шьёт одежду! О, этот любит наряжаться! Как принесёт иной раз портной рясу или кафтан, а он как начнёт примерять, так вымотает душу портному не хуже любой барышни: по три раза иной раз портной перешивает одежду и подгоняет по стану.
— А не знаете, из каких он? — спросил Копронидос.
— Из бурсаков; его выгнали из бурсы. Но он был в солдатах: говорил, что даже служил унтер-офицером. Да это видно и по походке, потому что как ходит по церкви, то задирает голову вверх, будто солдат на муштре, — сказал келейник.
— О чём же он разговаривает в келье, когда иной раз сойдутся гости? — спросил Копронидос.
— Рассказывает, какие штуки выкидывал учителям в бурсе; иногда говорит про свою прежнюю службу в солдатах. А с молодыми диаконами всё болтает о красных щеках и высокой груди одной вдовицы... Она тут недалеко от монастыря и живёт, — сказал келейник и расхохотался во всё горло.
"Стало быть, стоит закидывать сети в этом монастыре. Ловля, видно, будет великая... Четыре ценных осетра у меня на примете... С которого бы начать... — думал Копронидос. — Пожалуй, с Палла́дия. Палладий играет заметную роль в монастыре, потому что из учёных... Надо бы начать с него..."
Копронидос сам пробовал быть послушником в разных монастырях в Греции и Болгарии и хорошо изучил нравы и привычки монастырских осетров.
— Не криклив ли и не руглив ли этот отец Тарасий? — сказал будто сам себе тихо Копронидос.
— Ого-го! Не крикливый! — отозвался послушник. — Если не успеем поставить самовар, то схватит тебя за волосы да как дёрнет, так чуть голову не оторвёт вместе с волосами. А ругается гадко, как солдат, да горячий, да драчливый! Иной раз и подойти к нему страшно. Да такой суетливый, непоседливый, что всё толчётся то по келье, то по саду.
"Ну, с этого страшно начинать: не пойдёт в мои сети; надо начинать со святых да набожных... хоть бы с денежного скряги, что не любит шляться и ходит, как утка... с отца Палла́дия: тут мне будет меньше помех", — подумал Копронидос, встал со скамейки и распрощался с келейниками.
II
На другой день, только ударили в колокол на раннюю службу, Копронидос пришёл в церковь. Отец Палладий сидел у низкого аналоя. Вокруг него толпились сельские бабки, паломницы. Отец Палладий записывал в книгу "жертвы" бабок: бабки да молодицы заказывали акафисты, молебны и панихиды. Копронидос держал в руке большой пучок пионов, нарциссов и тюльпанов, а под мышкой что-то, завёрнутое в красный платок. Бабы и молодицы теснились вокруг отца Палла́дия, словно овечки вокруг яслей с сеном. Копронидос положил на окно свои приношения, ударил три поклона перед чудотворным образом, приложился, а затем стал на колени на высоких ступенях и молился, пока бабы не отошли от отца Палла́дия. Тогда он взял с окна букет и то, что было завёрнуто в платке, и как-то по-лисьи, на цыпочках, подступил к отцу Палла́дию и поклонился ему в пояс.
— Прошу принять от меня скудную лепту во славу божию и поставить перед чудотворным образом богородицы, — сказал сладким, благочестивым голосом Копронидос и подал отцу Палладию большой пучок цветов.
Отец Палладий поднял голову и хотел положить перо на столик, но взглянул на поэтическую жертву и только ткнул рукой с пером на чудотворный образ и на букеты цветов, что стояли в вазах перед образом на столике, застеленном шёлковым красным покрывалом.
— А это прошу принять и записать на монастырь мою малую лепту: ладан, смирну и елей, — промолвил вполголоса, как-то смиренно Копронидос и начал развязывать красный платок. — Примите, отец Палла́дий, и помяните меня в ваших святых молитвах, — сказал Копронидос.
— А как ваше святое имя? — спросил отец Палладий, уже ласковее глядя на грека.
— Раб божий Христофор, — сказал тихо Копронидос.
— Вы ревностны к божьему храму: каждый день ходите в нашу церковь. Я вас приметил, — отозвался отец Палладий. — А из каких вы будете?
— Я купец: держу магазин с табаком на Крещатике, а на Подоле имею торговые дела: скупаю и перепродаю пшеницу, — сказал Копронидос.
Отец Палладий неожиданно вскочил с места.
— Как же вас зовут? — спросил Палладий.
— Христофор Хрисанфович Копронидос. Прошу вашего благословения и знакомства.
Отец Палладий благословил его большим крестом и подал ему по-братски руку. Копронидос, однако, поцеловал монаху руку.
— Спасибо за жертву, спасибо!.. Бог вас не оставит! Богу приятно! Бог приял вашу жертву! Благодарю господа милосердного за то, что вас наставил, навёл на добрый путь.
— А это прошу записать лепту на молебен за моё здоровье. Имею ещё кое-что пожертвовать на монастырь... да говорить в церкви... как-то грех... Вы займёте для меня много времени... — сказал Копронидос, запинаясь.
— Так прошу ко мне в келью после службы! Там мы за чайком и побеседуем, — сказал отец Палладий.
Он подал Копронидосу руку на прощание, крепкой уверенной походкой пошёл к алтарю и так быстро шмыгнул в дверь, что накидка от клобука заколыхалась, мелькнула и прикрыла резные позолоченные цветы и виноградные листья на колоннах иконостаса.
"Осетрина идёт в мои сети. Неплохо!" — подумал Копронидос и всю службу молился и бил поклоны перед чудотворным образом богородицы, выпрашивая себе удачи.
После службы Копронидос подождал отца Палла́дия, пока тот выйдет из алтаря, и вместе с ним пошёл к нему в келью, где послушник уже ставил на стол самовар, который парил под самый потолок и клокотал, словно бешеный. Келья отца Палла́дия была просторная и чистая. Два окна выходили в старый фруктовый садик. На окнах стояли вазоны. Один угол был обвешан и украшен образами в позолоченных рамах. Перед образами покачивались лампадки. Через всю келью был постлан дорогой ковёр. В келье было чисто прибрано; видно было, что тут живёт человек зажиточный, который когда-то жил семьёй и вёл хозяйство.
Отец Палладий в миру звался отец Павел Андриевский. Он был из тех священников-аристократов, какие уже начали местами заводиться на Киевщине. Он был священником в богатом приходе. Село было большое; кроме церковной земли, к церкви были приписаны ещё и эрекционные поля, пожалованные старыми, ещё не ополяченными православными помещиками. Отец Павел вёл большое хозяйство, брал с богатых крестьян немалую плату за церковные требы и разбогател. Его дочери играли на дорогом фортепьяно.