В его доме была богатая барская обстановка: мягкая мебель, дорогие ковры, на дверях тяжёлые портьеры... Отец Павел ездил в фаэтоне, держал резвых коней, одевался в дорогие рясы и шёлковые светлых цветов кафтаны... С крестьянами он держался гордо, по-барски, говорил с ними на великорусском языке для аристократического шика, а ещё больше для того, чтобы его прихожане боялись его и лучше слушались в работе. Пышный, гордый, умный и честолюбивый, он добивался видной роли среди сельского духовенства, и его таки выбрали благочинным.
Отец Павел любил говорить проповеди, что редко случается среди сельских батюшек. Говорил он их, кажется, больше для себя, чем для крестьян, потому что говорил на великорусском языке, да ещё и по-учёному. Честная громада слушала те проповеди и скучала, аж зевала громко на всю церковь. Мужики без стыда зевали, а бабы так и вовсе дремали да клевали носами друг друга в спину. Замечал ли батюшка это или нет, но он часто при людях сетовал на крестьян, что в селе завелись воры, завёлся разврат. Он забыл, что его приход не слышал от него десять лет живой нравственной проповеди на понятном крестьянам народном языке. Но за те проповеди ему и повесили на шею золотой крест. Народ роптал на отца Павла... Отец Павел и не заметил, что его жилище из-за его ненависти к народу, из-за спеси, из-за барского шика и из-за полицейского языка засияло для народа не пастырским ореолом, а ореолом квартиры станового пристава... запахло барским двором. Он и не почувствовал, как в складках дорогих занавесей и портьер спряталась и притаилась штунда. Штунда и в самом деле появилась в селе...
Отец Павел уже выдал двух дочерей замуж, уже скопил несколько тысяч рублей, как неожиданно умерла его жена. Загрустил отец Павел, сидя один в своих покоях, стал хмурый, печальный, впал в тоску и даже понемногу начал попивать от горя и скуки. А честолюбие и гордыня грызли ему сердце, как ржа железо. Он пошёл в монастырь, чтобы протоптать себе дорожку к игуменству и митре.
"Теперь студенты духовных академий почему-то уже не идут в монахи. Архиереями ставят монахов из протоиереев-вдовцов. Может... может, и мне повезёт", — думал отец Павел и постригся в монахи.
Войдя в келью, отец Палладий трижды перекрестился на образа, положил на столик просфору с вынутыми частицами, потом снял клобук, пригладил длинные волосы, собрал в горсть наметку клобука и, воткнув её в клобук, поставил его на косой столик, что стоял в уголке под образами. Копронидос перекрестился и сам три раза, низко поклонился отцу Палладию и поздоровался с ним.
Отец Палладий попросил гостя сесть за стол, застеленный белой скатертью. Вошёл келейник, налил два огромных стакана чаю и поставил их перед отцом Палладием и перед гостем.
— Спасение будет вам от бога за ваши пожертвования на наш монастырь, — начал разговор отец Палладий, помешивая чай ложечкой и приглаживая ладонью широкую седоватую бороду.
— Приношу пожертвования, сколько могу, — отозвался Копронидос и тоже принялся будто расчёсывать длинными сухими пальцами чёрную, как смола, бороду.
— Вы, должно быть, издалека пришли в наш край? — спросил отец Палладий.
— Издалека, отец Палладий. Я родом с острова Парос и уже давно торгую в России. Прежде когда-то я торговал в Одессе, а теперь завёл магазин в Киеве, — сказал Копронидос.
— Слава богу! Слава богу! И хорошо идут ваши дела в Киеве? — спросил отец Палладий.
— Хвалить бога, довольно хорошо, неплохо.
— Бывали ли на Афоне, в святых монастырях? Пётр, подай-ка нам к чаю просфор! — крикнул отец Палладий.
Келейник побежал в отдельную узкую келью, отворил дверцу в нишу, схватил три чёрствые просфоры, положил на тарелку и поставил её на стол.
— Молился и на святом Афоне; сподобил господь молиться и в Иерусалиме, у гроба господа бога, — сказал Копронидос.
— Скажите! Были и в Иерусалиме! — сказал с удивлением отец Палладий.
— Я люблю монастыри, люблю монастырскую жизнь, да не сподобил меня господь жить в монастыре, потому что отец меня женил и приставил к торговому делу, — сказал Копронидос смиренным голосом.
Он вёл разговор тоном смиренного, покорного и тихого послушника, который разговаривает со своим игуменом.
— А вот я овдовел да и пошёл в монастырь; был священником в селе...
— В каком селе? — спросил Копронидос.
— В Марьяновке, — ответил отец Палладий. Копронидос умолк и будто немного засуетился. Он знал ту Марьяновку. Оставив торговлю чётками, крестиками и камешками из Иерусалима, он надел кафтан и рясу, назвал себя священником из Персии и ездил по сёлам за подаянием, будто бы на бедные христианские храмы, якобы ограбленные и ободранные персами, выпрашивал даже у батюшек старые рясы и кафтаны и перепродавал евреям-портным эту ветошь. Скитаясь по сёлам, он когда-то заезжал и в Марьяновку как раз к самому отцу Палладию.
Копронидос пристально всматривался в отца Палладия, но заметил, что монах его не узнал, потому что дело было всё-таки давно.
— Какое пожертвование думаете принести на наш монастырь? — спросил отец Палладий.
— У вас уже очень старые покрывцы на аналоях, которые стоят перед чудотворным образом богородицы. Бог наставил меня и вот навёл на мысль справить новые покрывцы ради богомольцев, потому что они на виду, да не знаю, какого цвета брать в лавках парчу, — сказал Копронидос.
— В честь богородицы нужно брать белую парчу с золотыми или серебряными цветами, а в честь преподобных — синюю, — сказал отец Палладий.
— Вот теперь я и буду знать! А то мы не духовные люди, ничего этого не знаем, — сказал Копронидос.
Копронидос лгал: он и без отца Палладия хорошо это знал.
Отец Палладий раскрошил за чаем чёрствые просфоры, что лежали на тарелке. Он встал, вышел в спальню и отворил дверь в сени. В нишах мелькнули бутылки, бутыли и полные всяких закусок тарелки, прикрытые рушником. Копронидос бросил острый взгляд на ту нишу. Побывав послушником в греческих монастырях, он хорошо знал, что прячется в таких нишах. Отец Палладий взял там ещё одну чёрствую просфору и положил перед Копронидосом.
Немного погодя пришёл отец Исакий, сухой, тонкий и высокий ростом, с длинной седой бородой. Короткие подстриженные волосы торчали на его голове, словно иглы на ёжике. Он поздоровался с отцом Палладием. Отец Палладий представил ему купца Копронидоса. Не успел отец Исакий сесть, как дверь снова скрипнула, и в келью вошёл отец Еремия, сухой, как опёнок, низколобый, да ещё и косоглазый, с бельмом на одном глазу. Отец Палладий представил и ему Копронидоса. Копронидос обвёл монахов острыми, выведывающими и испытующими глазами. На обоих монахах были очень старые, обтрепанные шерстяные рясы, уже выцветшие, полинялые, а на спине совсем порыжевшие. На ногах болтались старые, давно не чищенные заскорузлые башмаки. На башмаках было множество заплат.
"Скупые и смиренные с виду эти скряги... Наверно, в сундуках у этих монахов бездна денег. Только бы наткнуться на какого-нибудь мягкотелого дурака!" — подумал Копронидос.
Монахи несмело присели и смотрели в землю. Они словно стеснялись светского человека и всё-таки хорошо смирялись перед отцом Палладием. Отец Палладий был из учёных и мог неожиданно стать игуменом, а то и архимандритом... Хитрые и смиренные напоказ, эти монахи были из простых крестьян. Они сидели перед Палладием, словно те мужики, что пришли к батюшке договариваться о венчании или похоронах. Но водочку у отца Палладия они попивали весьма охотно.
— Вот почтенный купец, кажется, очень любит нашу монастырскую жизнь и готов приносить пожертвования на наш монастырь, — обратился отец Палладий к отцу Исакию.
— Спасительное дело! Доброе дело! Теперь такое время... Время грешное, потому что люди стали какие-то скупые на пожертвования, — отозвался некрасноречиво отец Исакий.
— Стали скупые... Ой, какие скупые! А когда-то было не то... Благочестивые бояре и боярыни приносили пожертвования на монастыри, — промолвил отец Еремия тоненьким тенорком, глядя одним глазом на Копронидоса, а другим косым на отца Палладия.
— Перевелись теперь благочестивые и щедрые к монастырям бояре и боярыни, — отозвался отец Палладий. — Теперь бояре рванули за границу, в Париж, а боярыни всё в театре, да в опере, да на балах, а не в церквях.
— Грех плодится на свете, как бурьян в огороде: полешь, полешь, а он растёт да разрастается, — сказал отец Исакий, очевидно, на практике очень знакомый с этой специальностью.
— Слава вам и спасение на небе, что вы не такие, — сказал отец Еремия, будто кот промяукал, и снова опустил глаза вниз, словно засмущался, что согрешил, потому что стал расхваливать светского незнакомого гостя.
Дверь в келью словно рванулась и отскочила, будто в дверь ударила буря... На пороге, точно из земли вырос, появился отец Тарасий, высокий, статный, румяный, с широкими, полными, красными устами, в новой рясе, облепившей стан, словно модное платье на какой-нибудь полной барыни.
— А отец пастернак уже здесь! О! Да и отец каракулька здесь! — крикнул громко отец Тарасий и не засмеялся, а будто весело заржал, как молодой резвый конь.
Он поддел отца Исакия пастернаком, а отца Еремию — каракулькой-небогою, что была у бога, как поётся в песне. Исакий и в самом деле был похож на пастернак, на этот длинный и немного корявый огородный овощ. Увидев постороннего, да ещё и светского человека, отец Тарасий вдруг захлопнул широкий рот с такой гримасой, которая словно говорила: "Вот туда к чёрту! Выкинул штуку, да невпопад!"
Отец Палладий представил и ему Копронидоса.
"Сплываются осетры в кучу! — подумал Копронидос. — Сам бог будто гонит их косяком в мои сети; выпал добрый час познакомиться с более богатыми монахами".
Монахи собирались к отцу Палладию, чтобы поболтать до обеда да и по рюмке в компании выпить перед едой, потому что свободного времени у них было столько, что они не знали, куда деваться от скуки. Отец Тарасий, бодрый и живой, как солдат, прошёл через келью, задрав голову вверх. Клобук торчал на его голове, словно большой кивер на солдате времён Николая I. Три конца чёрной наметки клобука мотались за спиной, как мотались на ветру ленты у девушек. Тарасий даже ветер погнал по комнате своей широкой рясой. Тоненькие, слипшиеся, будто кошками обсосанные косички отца Еремии слегка заколыхались, словно пейсы.
— Наш знакомый господин, Христофор Хрисанфович, жертвует новые покрывцы на аналои перед чудотворным образом, — начал отец Палладий, оборачиваясь к новому гостю.
— Спасибо, спасибо! Спаси вас, господи! Пойдёт за душу и за спасение.