Там железнодорожные мастерские… Там рабочие живут… Там курорт для паровозов и вагонов… Там 1200 с чем-то рабочих транспорт нам налаживают. Там молоты стучат, искры летят, стружки скручиваются, раскалённое железо шкварчит, дым из труб чёрными прядями стелется… Там за последнее полугодие отремонтировали 25 товарных и что-то около 90 пассажирских вагонов. Там партийных рабочих 261 человек, там комсомольцев 300 человек… Вот что там…
Так кто такой Крюков?..
Раньше Кременчуг говорил:
— А у нас Крюков есть… А теперь Крюков говорит:
— Да у нас там ещё и Кременчуг есть… Мы не одни… Всё-таки кое-какая подмога есть…
Такие-то дела…
А детей в Кременчуге… Массовое производство.
Вот 15 мая как красный горох высыпало на улицу.
Праздновали свой местный праздник пионеры. Как двинулись улицами — так и заполнился Кременчуг красными головками…
И такие, и этакие, и вот такусенькие, и вот этакусенькие, и вот такусюсенькие, и вот этакие здоровенные, и вот такие огромные. Густо пошёл пионер.
И с барабанами, и со свистками, и с пищалками. Один командует:
— Ать! Два! Три!
Другой:
— Раз! Два! Три!
Третий:
— Айн! Цвай! Драй!
И флаги, флаги, флаги.
И всё в ногу, и всё с песнями…
И разносится по кременчугским улицам:
Мы молодые весенние цветы…
И звучит, от заборов отскакивая:
Эх! Ух-ха-ха-ха! Пионерская братва.
И лица у них такие весёленькие… Очень много детей.
А ещё и будут… Так идёшь по Кременчугу, смотришь по сторонам — видно, что ещё дети будут… И немало… Немало признаков об этом говорит…
Да оно ничего: лишь бы дождь…
* * *
Вот вам и Кременчуг…
Хороший город. Культурный город.
Театр только подгулял: можно, как для Кременчуга, и получше иметь…
А то читаешь на афише, так там и "директор гостеатров", и "главный администратор", и просто "администратор", а чем там директорствовать да администрировать — кто его знает. Оно, положим, работу найти можно — взять да и поштукатурить театр, чтобы веселее он выглядел, ну, да это уже дело не наше…
В чужой, как говорится, монастырь со своим уставом не лезь… А так ничего…
Люди хорошие… Есть и старые, и молодые, и средние…
* * *
Торгуют в лавках, торгуют на базаре. Базар как базар.
"Барахлишко" и всякая такая "продухта". И много кур.
Я и до сих пор не знал, что у курицы вся сила под хвостом…
Приходит хозяйка, берёт курицу, без церемоний переворачивает её и дует под хвост… И уже в зависимости от результатов этого дутья или торгуется до одури, или с презрением бросает её владелице либо владельцу.
— Это ж курка. Купите.
— Да мне не надо.
— Нет, вы возьмите в руки.
— Ну взял. Ну и что?
— Нет, вы подуйте. Перевернул, дунул.
— Ну?
— Что "ну"? Ну, перья.
— Перья… Понимаете вы… Перья… В голове у вас перья. Это не курица, а ананас. Вы ещё раз подуйте.
— Нет, дуйте уж вы сами, а я пойду.
Что уж у тех кур из-под хвоста выдувают, какие ананасы, кто его знает…
Вот только в субботу в Кременчуге тихо… Лавки большей частью позакрыты… Тихо… Тихо…
Да тут уж ничего не поделаешь: "религия — опиум для народа"… А опий, как мы знаем, усыпляет… Опий — наркотик…
Вот вам и Кременчуг. На Днепре… А Днепр — не Лопань.
15. V. 1925
Я бы не праздновал
40 лет полтавская опытная станция нас уму-разуму учит, как хозяйствовать. Чтобы рожь родила.
И рожь, и овёс.
40 лет учится сама и нас учит. Большой, говорят, это праздник. А я бы не праздновал.
Опытная станция… Над каждым клочком землицы на Полтавщине, над каждым зёрнышком, над каждой травинкой, над каждым деревцем в течение сорока лет склоняются бородатые и безбородые люди с высокими лбами и присматриваются к тому зёрнышку да к той травинке, рассекают её на малюсенькие кусочки, обливают разными реактивами (в химии есть такая очень мудрёная штука!), кладут их под микроскоп и смотрят, смотрят, смотрят… Смотрят и записывают.
Записывают для того, чтобы потом и сказать:
— Филипп Иванович! На этом вот кусочке рожь сей! Хорошая рожь будет! А посеешь пшеницу — хорошая дуля будет!
— Фёдор Степанович! После ржи люцерну! А после люцерны то-то.
— Пётр Свиридович! Тут навозом, а тут суперфосфатом.
— Акилина! Корми корову так и вот так! А свинью вот так подкармливай — сало будешь иметь, а не будешь кормить — чёрта будешь иметь!
— А к твоей, Павел, нивке вот этого бы добавить — путная бы нивка была!
Засуха… Ранние пары, бурьяны истребляй, пропашные растения заводи.
40 лет над всем этим бьются.
А по-нашему, зря 40 лет пропало.
Разве мы не знаем, что если на Мокрины дождь, тогда надо рожь сеять?
Разве мы не знаем, что на Рождество, на Пасху и на Троицу чесаться нельзя, потому что черви садовину поедят?
Разве мы не знаем, что для того, чтобы капуста уродила, надо хозяйке на Илью до восхода солнца выйти к грядкам в одной рубахе и подавить каждую головку, приговаривая:
— Святой Илья, складывай головки тугие да белые — такие, как я! Разве мы не знаем, что от засухи есть всенародное молебствие?
Разве мы не знаем, что, чтобы мыши зерна не поели, надо в стога класть освящённый хрен да косточки от освящённого поросёнка?
Разве… Мы всё знаем…
40 лет труда…
Зачем?!
Делали бы мы, как и деды наши делали, так осенью только бы и знали, что:
ПРОШЕНИЕ!
Попустите, пожалуйста, с продналогом, потому что очень сильная интенсификация в хозяйстве пошла… На ячневых перепечках сидим…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как я в Харькове "трахторный двор" искал
(Бывальщина)
Знаю я давно (говорилось об этом, читалось и писалось), что трактор — вещь очень полезная. И видел я трактор.
Да не думал я никогда и не гадал, что придётся мне когда-нибудь бегать по Харькову, трактор разыскивая…
Земли-то я сам не имею, совхозом не заведую, и коллектива мне негде на Гончаровке организовывать.
А искать трактор пришлось…
Шёл я себе по улице, совсем не о тракторе думая, шёл себе да шёл. По Свердловской (Екатеринославской) шёл улице…
Иду себе да иду.
Смотрю — впереди меня двое дядек идут. Идут, по сторонам внимательно смотрят да руками по полам бьют… Останавливают прохожих, что-то спрашивают, прохожие им в ответ руками машут, а дядьки плечами пожимают, по сторонам смотрят и затылки чешут…
Догнал я дядек.
— Здравствуйте, — дядьки мне говорят.
— Здравствуйте, — я дядькам говорю.
— Да скажите же нам, пожалуйста, может, всё-таки хоть вы знаете, где тут этот трахторный двор?
— Трахторный двор, говорите?
— Ага!
— А зачем вам трахторный двор?
— Трахтор мы купили, так вот, чтобы забрать, ищем.
— А где же вы купили?
— Вон там! Вот так прямо, а потом немного налево…
— А бумага какая-нибудь у вас есть?
— Есть! Мы и деньги заплатили.
— Покажите…
— Вот…
Бумажка от харьковского Губсельбанка — получить трактор "фордзон" со склада…
— А разве вам не сказали, где тот склад?
— Сказали, что где-то здесь.
— А были в Сельмаштресте, вот тут на углу?
— Были!
— Ну?
— Сказано, что это не у них.
— А не сказали где?
— Сказали, что не знают.
— Пойдёмте со мной.
Иду к телефону, вызываю торговый отдел Губсельбанка:
— Где ваши тракторы? Склады где ваши?
— Сейчас, подождите, узнаю. Через минуты три:
— Не знаем. Это вы спросите в Автопромторге, там вам скажут, где наши склады.
— А где Автопромторг?
— Сейчас, подождите… Через минуты две:
— На Екатеринославской, там, где посередине скверик… Там вывеска. Знаете, где скверик?
— Знаю!
— Так там и спросите!
— Значит, спросить в Автопромторге, и он скажет, где ваши губсельбанковские склады?
— Ну да!
— Спасибо…
К дядькам:
— Пойдёмте со мной. Может, найдём. Уже вроде на след напали…
— Ведите уж, спасибо вам, а то мы, пожалуй, не сдюжим.
Пошли.
— Обмолотились? — спрашиваю.
— Нет! Вот трактора ждём… Повезём сегодня, нам тут сто вёрст, да и молотить будем…
Пришли в Автопромторг.
— Где тут у вас тракторы?
— Нет у нас!
— Как нет, когда Губсельбанк сюда направил?!
— В тракторном отделе!
— Где?
— Вон там! Второй этаж!
— Пойдём. "Второй этаж"…
— Где тракторный отдел?
— Туда!
Пошли "туда".
— Где тракторный отдел?
— Туда!
Нашли…
— Вот дядьки трактор ищут. В Губсельбанке купили. Где тот трактор?
— Ещё не прибыли!
Я исчез… ей-богу, взял и исчез.
— Побегу. На работу надо! Беседуйте, товарищи, уже сами.
— Спасибо же вам!
А я — ходу…
Я не говорю, чтобы непременно бить. Бить не надо, потому что драка — это некультурная штука.
Но запрещать в таких случаях вспоминать "маму" мы никакого права не имеем.
Удержаться невозможно.
Что посоветуешь?!
Обмолотились, обвеялись, обтряслись, ссыпали зерно в закрома. Обсеялись. Поярмарковали…
Женили, у кого там было кого женить… Выдали замуж, у кого там было кого выдавать… А дальше что?
Ну, скажем, сегодня выпил, завтра выпил, послезавтра выпил и ещё выпил… А дальше что?
Ну пусть месяц пить будем, а всё-таки опостылеет когда-нибудь она или он…
Она — это горькая… Он — это из сахара…
Вот настанет же такой момент, что к вам:
— Пойдём хлопнем!
— Не хочу!
— Тю!
— Вот тебе и тю! Пил вот две недели, так вчера глотнул, а она вот тут стала и не идёт! Ну, не идёт, хоть ты что хочешь делай!
Вот это, значит, "до точки"… И что же тогда делать?
А оно как стемнеет, да такая же ночь, что уже ворочаешься, куришь, куришь — не светает…
Ещё первые две недели после Кузьмы и Демьяна — спишь… Потом и ляжки болят, и локти болят, и бока болят… Подкидной дурак?
Штука, что и говорить, хорошая, да штаны протираются… И опасная!
Две недели один знакомый и день, и ночь ляпал, а потом вскочил, начал кукарекать и подбрасывать детей…
Девочек к девочкам начал кидать, мальчиков к мальчикам:
— В масть! — кричит. Пособоровали — отошёл. Теперь не играет…
Так что же делать? Не знаю…
Газеты выписывать, в сельбуд ходить, книжки читать, на доклады агронома ходить?
Если бы в книжках рисовали черву да бубну — может, и читал бы…
Если бы в сельбуде давали по "лампадке", может, и ходил бы… А так…
Трудное дело с зимой… Что посоветуешь?
Альтернатива
Тяжёлая, граждане, пошла жизнь… И тяжёлая пошла, и сложная пошла жизнь… И самое худшее в той жизни то, что чем дальше, тем она, жизнь эта проклятая, всё сложнее становится…
Голова мутится, склоняется на руки, и в этой голове по бороздам большого мозга ползают мысли толстопузые: "Что делать?"
Что делать, потому что ловить сильно начали… Как хапнул, так и поймали…
И будь ты казначей, будь ты агент, будь ты завхоз, будь ты зампред, будь ты сам пред — всё равно: не милуют!..
И хапнул ли ты казённые деньги, или артельные, или профсоюзные — всё равно: не милуют!..
И хапнул ли ты деньги из-за "трудного материального положения", или пошли они на "банкеты", или, "влекомый" самыми гуманными порывами помочь беспризорным детям, закатал ты эти деньги в рулетку, или в "железку", или проскакал на механическом либо на живом тотализаторе — всё равно: не милуют!..
И если даже (боже мой! боже мой!) имел ты революционные заслуги, или, может, потом будешь иметь — всё одно: не милуют!..
Жестокий народ пошёл…
И (о боже мой! боже мой!) говорят, что и не будут миловать!
Говорят, что не будут миловать даже и в тех случаях, когда вы будете клясться на суде, что хоть вы, дескать, и не имеете особых заслуг перед революцией, но чувствуете, что на случай наступления мировой контрреволюции вы Гинденбурга сами в плен возьмёте…
Ни на что не надейтесь… И когда стоите перед судом, не говорите:
— Простите меня, граждане судьи, я Перекоп сам возьму!
Не помилуют!
Жизнь очень сложная пошла…
Пропали те прекрасные времена, когда были прекрасные должности, где "подлататься" можно было… Пропала "подлатка"!..
И выдвинула проклятая жизнь безумную альтернативу: или не хапай! Или тебя схватят!
Единственное, что осталось всем хапунам, — это пристыдить Советскую власть, что она "позаимствовала" у пророка Моисея его восьмую заповедь:
"Не кради!"
Только вряд ли пристыдится.
"Стребиловка"
(Натура)
Некоторые из сельских кооперативов совсем не знают спроса на рынке и вместо жестяных или железных изделий заготавливают галантерею вплоть до… корсетов и шляп.
Из газет
Ну как это писать-то надо?
…Утро …Солнце светит на небе… Небо голубое… По улице стадо идёт… Пастух поёт… На свирели играет… Ветер то дохнёт, то не дохнёт… В церковь звонят… А звон "малиновый", да только гу-гу-гу! Собаки лают…
Одним словом — село.
А в селе — "Единое потребительское общество.