И не так уж много для этого нужно.
Вставьте только стёкла в школе, да чтобы в том шкафу, где теперь мыши бегают, чтобы в том шкафу книги были!
Тогда из того беззубого, что без штанов со двора выскочило, наверняка Валерьян Полищук выйдет.
А из того, что на колодах рукой подбородок подпёрло да на солнце смотрит, — Павло Тычина будет.
"ЗЕМЛЯ ОБРАБОТКИ ТРЕБУЕТ"
Когда вы идёте из Безпаловки на Пасеки, вы обязательно останавливаетесь над нивой, внимательно приглядываетесь к ней и размышляете: "Что же это за штука на этой ниве растёт?"
И долго так размышляете, пока не подойдёт к вам Митро Хведорович…
— Митро Хведорович! Что оно такое тут посеяно? Здравствуйте!
— Здравствуйте! Это? Это так што, мабуть, не овсюг ли пошёл! Густо взял! Сеяли овёс, а оно не вышло — заовсюжило.
— А то?
— То не иначе, как мышей! Видите, просто вам под щётку дерьоть! Гунька думал ячную кашу есть, да не выйдет. Мышей не свой брат: хоть кого забьйоть. Покурить нема?!
— Есть! Закуривайте!
Митро Хведорович — пасечанский "гражданин", в смушковой шапке (температура в тени 40°), в "бумазейной" рубахе, босой и в лентах вместо штанов.
— Были когдась-то штаны, — глядя на правую ногу, говорит Митро Хведорович.
— А по-моему, будут ещё! — улыбаюсь. — У вас штаны в потенции, Митро Хведорович! Вырастут. Видите: ниточка с ниточкой переплетается! Так, глядишь, и выткуются!
— Да выткуются. Будут, бог даст.
Митро Хведорович — философ. Знает "Откровение Иоанна Богослова" и даже коню хвост завязывает "по откровению".
— Смеётесь? А разве не так в "откровении" понаписано? Разве не пооснован свет божий проводами?! Разве не град страшный после засухи жгучей! То-то и есть! А вы смеётесь!
Сколько Митро Хведоровичу лет?! А я знаю?
Может, двадцать семь, может, шестьдесят семь!
Митро Хведорович будет из тех "граждан", что угадать их возраст можно только или на храмовый праздник, или на Пасху. Когда они умываются… А так — глубокая это тайна!
А ну, угадайте!
Средний ростом! Крепенький! Борода растёт и из глаз, и из ушей. Волосы копной. Ни шатен, ни блондин, ни брюнет… Какого же цвета? Кто его знает! "Неопределённый!" Когда разомкнёт губы, кажется, будто он ухватил шесть белых-белых фасолин (зубы). Глаза? Глаза там! Где-то за густым лесом, зеленовато-мутными озерцами. А вокруг них тишина и покой! Ещё раз: покой и тишина! И никогда, наверное, на этих озерцах ни волна не пробегала, ни рыба не плескалась.
Угадали?!
Ну, сколько же?!
Двадцать семь?! Сорок семь?! Шестьдесят семь?! Вот то-то и оно!
А Митро Хведорович уже Вустю замуж отдал.
— Хотя оно, знаете, и замужи теперь пошли!
— А что такое?
— Уременные какие-то! Недействительные! Сто пятьдесят этих лимонов в исполком отдай, а сто тут, у себя! Вот оно и двести пятьдесят! А она тебе покрутится-покрутится, да потом такое: ни вдова, ни молодица…
— А вам чего беспокоиться?! То уже её дело! Не маленькая: как хочет, так пусть и живёт!
— Да то так! Да теперь оно какось-то так пайшло…
* * *
Сели…
— А что оно, Митро Хведорович, за знак, что это ваши нивки так заовсюжило да мышеем укрыло?
— То оно вот что главное: земля обработки, как сказал вот агроном, требуеть. Ну, оно, мабуть, и правда. Потому что без "обработки" один тебе овсюг…
— А сколько вы уже хозяйствуете?
— Да лет, мо', тридцать, мо', и больше.
— Без "обработки"?
— Да пашем.
— А может бы, вы совсем и не пахали, тогда, глядишь, готовые паляницы росли бы?
— Не, вряд… Вон, видите, рожь… Плоховатая, что и говорить! Так, где-где колосок торчит. То само выросло!
— Как само?!
— А так, само! В прошлом году, мо', слышали, у нас в июле градом подчистую до корня эти все поля выбило. Как раз перед жатвой… Уже кое-кто даже успел и в копы сложить. Так оно как чесануло, так, поверите, ну голенькое тебе поле, как бубен. Так вот осенью поприпахивали, да оно вот и повсходило: бог таки не оставил своей милостью. Так видите, совсем плоховатое. А думали, что ничего будет… А я так своё вон там на леваде и припахивать не припахивал, забыл как-то. Так теперь такое, что, мать, хлеба не будет…
"Земля обработки требует…"
Встретился вот с одним здешним крестьянином, который один на всю эту округу хозяйничает более-менее культурно. Энергичный и опытный хозяин. Завёл у себя шестипольный севооборот.
— Какой севооборот, — спрашиваю, — у местных крестьян?
— А никакого!
— ??
— Чего вы так? Правду говорю: никакого. Каждый год рожь или ячмень, или овёс… То есть: овсюг, пырей, мышей… Даже толоки у нас тут не увидите. Видели урожай? То ещё ничего. А то такое, что стыдно глазом глянуть…
"Земля обработки требует!" "И Митро Хведорович обработки требует!"
"И имена их ты, господи, сам знаешь: все они основательной обработки требуют!"
— Слышите?!
"ГЛАВПОЛИТПРОСВЕТ"
В городе то учреждение, которое "Главполитпросветом" называется, так целые огромные апартаменты занимает, с кабинетами, с залами, с канцеляриями, с музкомами, текомами и другими всякими "комами".
А на селе это дело значительно проще. Портативнее, так сказать.
Видите: вон через дорогу под кумиными Ульяниными воротами — несколько колодок лежит… Вот это и есть наш "Главполитпросвет"…
"Работа" начинается так же, как и в городе: в 9—10 часов. Только там утром, а тут вечером.
Коллегии нет. Каждый сам себе "коллегия".
Тезисов не пишут…
За тезисы служит гармошка…
А за этими "тезисами" всё идёт, как по писаному.
За голову Андрей.
Кто такой Андрей, хотите знать?
— Ну и сукин же сын! — так характеризовала его Ульяна. — Земля под ним, анафемским, ходуном ходит! Да там как скажет, как прикажет, как топнет, да как ухватит мою Химку на "польки", так, ну, как вихрь, щеймин хлопец!
…Работает "Главполитпросвет" систематически каждый вечер. Как только начинает смеркаться, слышите из перелеска за Ульяниным огородом:
— Ахххи! Чернявая!
То голова "Главполитпросвета" на "занятия" идёт!
Через некоторое время, глядишь, с улочки или через плетень появляются постоянные посетители нашего культпросветительного учреждения. И начинается…
Начинается всегда с польки. Середина работы — полька. Кончается всё тоже — полькой.
Метелицы или там чего-то другого, что когда-то мы в своё время выстукивали, нет… Польки!
На какие же только "музком" колена её не сибирит?! И так… И сяк… И вот так… А Андрей!! Андрей!!
Он и боком, и задом, и выгибается, и выпрямляется, и приседает, и подскакивает… Ээээх!!
— Поверите, — говорила Ульяна, — под пятьдесят лет имею, а, ей же богу, иногда сижу возле окна и ёрзаю! Ну, как шилом, поверите, кто колет! Аж старый иногда громыхает: "Ты бы, — говорит, — старая печерица, лучше святого Евангелия почитала!" А я не удержусь! Ну совает меня, кидает меня, не при доме будь помянуто!
…Да где там удержаться?! И вы бы, ей-богу, не удержались!
— Я, — говорил дед Савка, — уже, кажется, всего видел, а сидишь вот на крыльце да за перила так и держишься!
Ноги как-то сами собой только: дрыг! дрыг! дрыг! И хватаешься то за левую, то за правую.
А оно как ещё молодой месяц Большой Воз на Млечный Путь выведет да ещё как чертяка тебе прямо над самым крыльцом соловья принесёт, — ну, нет тебе спасения, и точка!
Иногда гармошка затихает…
Тишина-тишина…
И вот прорезал тягучую тишину "ляск".
Визжит или Химка, или Марина…
И в голосе этом и боль, и счастье, и протест, и согласие!
Одним словом — и хочу, и не хочу! Не разберёшь!
То уже Андрей в "эмансипацию" впутался!..[8]
Минута… и хохот!
Звонкий, широкий хохот бешеными перекатами подался через перелесок в ярок. Докатился до дубового леса, что далеко-далеко по той стороне, за пшеницей, — и мчится назад, да по пшенице перепелятами…
…Музыкальный отдел кончился…
Дальше — вокальный!..
Начинает Тимоха:
Как была я молода,
То была я резва…
Тут уже мои соседи решительно идут в дом и закрывают двери…
Высоким фальцетом кончает Тимоха последний куплет… И снова хохот… И снова "ляск"…
И так до первого, до второго часа, а то и больше… Под конец ещё буйный ливень польки и вихрь из юбок и сапог…
Последний аккорд. И "Главполитпросвет" идёт спать… Идут парами…
"ЖЕНОТДЕЛ"
Когда вот так взглянете на наше село, разведёте руками:
— Ну прямо тебе "Женотдел"…
Смотрите: вон Сторчиха за воротами кого-то проклинает. Кого?
Спросите её: она и сама не знает… Это уже у неё такая профессия…
Просыпается с "трясцей" и ложится со "ста чертями"… Вон кума Татьяна репижит Миколку за то, что шапку, "стерво собачье", потерял…
Вон Наталка Василину деркачом воспитывает:
— Слушайся, сукина дочь, матери! Слушайся!
Вон Домаха… Вон Параска… Вон Устя… Вон Горпина… Вон… вон… вон…
Нет, лучше перечитайте святцы: там они все есть… Это же только на улице. А ещё ведь по огородам, по хлевам, по садам, по клуням…
Дед Глушко, так тот прямо сказал:
— Бабы эти у нас, ну, как жукакузьки!.. За вожака тут у нас служит Ульяна… Она главный организатор, вождь и советчик. Заседание "Женотдела" по воскресеньям днём на тех же колодках, где вечером "заседает" "Главполитпросвет"… Повестка дня?!
Эх, голубята мои! Если бы вы там, в столице, могли за каких-то четыре-пять часов решить столько дел, сколько наш "Женотдел" решает, — я с чувством самого сильного к вам восхищения пожертвовал бы вам чудесную сучковатую грушевую палку, которой я по лесу гадюк смалю!
Матушка моя! Чего-чего только они не обсудят, чьи только косточки не попереворачивают!.. Кому только не икается в этот день!
Начинается (не так, как у вас!) с текущих дел!
…А водили ли свою Муру к быку?
…И что-то я, голубушка, замечаю, что у моей молока меньше становится! Как бы то, господи, не ведьма!
…И не говорите, матушка, чур его, пек! На той неделе в Свинарном входит Чопиха, так уже стемнело, в хлев… А оно из-под коровы только — шусь!..
…А слышали, у Сторчихи — дочка?! Я ей говорила: "За своими, шеймо, смотри!" А теперь к Петру: "Нате вам, мама, внука!"
…А та! Щербатая?! "Чхать, — говорит, — я на вас хочу!" Ишь какая! Муж только со двора, так словно аэроплан, через плетень в садок к Петровому Гнату! "Чхать!"… Матери своей в пасхальный очипок чхни, сукина дочь!..
…Это — "внутренние дела"…
А политика?! И внешняя, и внутренняя?!
Да куда тому несчастному "Рейтеру", или "Росте", или "Ратау"?!
Таких "корреспондентов", как имеет наш "Женотдел" (а за ним и всё село!), ни одно самое лучшее и самое популярное агентство не имеет!
…"Слышали?! (шёпотом)… Киев уже! Как ударили из Одессы, так все коммунисты и жиды, ну, как языком их слизало!"
…"А Петлюра воззвание пропечатал! Чтобы мне, говорит, к Спасу и вот такусенького коммуниста на Украине не было! С англичанкой идёт!"
…"А вчера в Тарановке на базаре бумагу читали… Ленин пишет: "Отказываю, — говорит, — всю власть тому, кто меня вылечит.