Памяти моей матери,
потому что ей первой улыбнулся я
ПУТЕВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Традиционно начнём. Как и всякий порядочный "собственный корреспондент".
Разница только в том, что всякий "собственный" пишет свои путевые впечатления примерно за две недели до отъезда, а я не успел, и вот приходится писать, приехав уже на место "капитального ремонта".
Я, пожалуй, пропущу, как я до вокзала ехал. Во-первых, это для вас не очень интересно, а во-вторых, я не ехал, а шёл, пристально присматриваясь, чтобы по дороге кто-нибудь не стащил с таратайки узел с вещами. Так что за это время впечатления не было никакого, кроме "узла". А узел — он всегда узел.
А дальше уже пошли и "впечатления"…
Немалое впечатление на меня произвели два грозных вопроса здоровенной молодицы, стоявшей на ступеньках вагона с коромыслом в руках.
Первый вопрос — это: куда я пру, а второй: не повылазили ли у меня глаза.
Я галантно ответил, что "пру" я в вагон и что глаза у меня пока что на месте.
На всё это резолюция молодицы была такая:
— Черти их тут носят!
Но спасибо "чертям". Они таки внесли меня в вагон, раздвинули по дороге ещё с пять молодиц и посадили, скрученного в четыре погибели, на собственный узел.
Пока ударил третий звонок, дыхание у меня увеличилось на 10, а пульс на 20—30 в минуту.
Я, зная из медицины, что в моём распоряжении для дыхания и для пульса ещё есть единиц по 10, особенно не волновался…
* * *
Бам! Бам! Бам!.. Дёрг!
— Ох! (это я так).
Потому что отбросило меня назад на чью-то поясницу и положило мой затылок задней соседке как раз на то место, где поясница у неё переходит в "дальше".
Там я и прикипел…
А передняя соседка быстренько грохнулась мне на то место, где моя грудь переходит в "дальше". Села да ещё и (пусть ей легонько икнётся!) крутанулась раза два — устраивалась.
Отсюда и "ох!".
"Прощай, — подумал, — Харьков!"
* * *
Пахло потом… Пахло молоком (коровьим)… Пахло… Да чем только не пахло?!
— Разные на свете запахи бывают! — говорил мне когда-то один хороший мужик, Кондрат, который в своё время "от водки" умер.
И ведь правду говорил.
Потому что действительно: "Разные на свете запахи бывают"… Особенно в вагоне и особенно когда журналист едет отдыхать.
Весенние запахи…
…Сидела на "моей груди", наверное, середнячка. Потому что кулачку я бы не выдержал, а от беднячки было бы, наверное, легче.
Я потихоньку стонал, нежно прижимаясь лицом к пояснице задней соседки, а середнячка, сидя на моём собственном животе, громко лузгала семечки.
А за окном красовались ржи, наливались пшеницы, синели васильки во ржи, ласково куковало по лесам…
А за окном серебром в солнечных плетях жаворонками звенело…
А за окном:
…нет пределов… и где концы, что ставили бы солнцам семестры в голубом молоке?
Так то же за окном!
А до окна (аж подумать страшно!) ещё поясниц пятнадцать и пудов шестьдесят живого женского веса, не считая коромысел и кувшинов с корзинами!..
* * *
Эта моя "смычка с крестьянством" продолжалась три пролёта.
Всё время я вспоминал чьи-то очень мудрые слова:
"К крестьянству следует подходить умеючи, иначе вместо "смычки" чёрт знает что получим".
Праведные слова. Именно "подходить" и именно "умеючи".
А я "подлёг под крестьянство", и, надо вам сказать, подлёг очень неудобно и очень не умеючи.
И вместо "смычки" получилось именно "ох!".
* * *
Через три пролёта — последний "маїех" широкой основой по моему чреву, последний "гуцик", а за ним моё, уже счастливое и радостное, последнее "ох"…
С меня встали…
Повеяло юбками…
Чьи-то стройные молодые ноги стремительно спрыгнули с верхней полки на мою печень.
Что-то схватило меня за голову и с криком: "Смотри! А я думала — кувшин!" — бросило.
Я зажмурил глаза. И мне так ярко представилось, будто я лежу в южноамериканских прериях, а надо мной вихрем несётся табун напуганных тигром бизонов…
Потом уже я и ржи видел, и васильки мне синели, кивая синенькими шапочками, и поля улыбались: "Что, мол, прокатился?!"
"Чего вы, — думаю, — смеётесь?! Ну, прокатился! Так что же?! Вы улыбаетесь!.. А разве с вами такого не случалось?! Разве не про вас поётся:
Ой поля, вы, поля,
Мать родная — земля…
Сколько крови и слёз
По вас ветер разнёс…
А у меня ещё крови не было… Да и слёз не заметил… Так только… болело".
* * *
Мерефа… Езерская… Бирки…
В вагоне — я да ещё один старичок, который всё время пристально на меня смотрит. Вижу, что хочет заговорить. Наконец решился:
— А как вы думаете — без веры жить можно?
Я думал о своей печени, об английском ультиматуме, о том, увеличат ли на июль ставки.
— Можно! — буркнул.
Старичок отодвинулся и запел:
Возбранный воеводе победительная.
Безпаловка! Финиш, значит!
А от Безпаловки — вы же знаете — и до Пасек уже недалеко. Так как встанете с поезда, так сразу налево вдоль колеи немного, а потом в сторону наискось, по дороге на Гомольшу.
Гомольшу знаете?
Нет?
Разве не знаете? Это по дороге на Пасеки! Между зелёными нивами дорога протянулась. Идёте, а справа — нивы, и слева — нивы…
Если дороги не знаете, идите за подводой, которая везёт ваши вещи.
Так и дойдёте.
Вот уже и Пасеки недалеко… Вот и школа… — Трррр!.. Приехали…
ВОТ ОНО — ТО САМОЕ СЕЛО!
Село и сердце — отдохнёт.
Т. Шевченко
I
Ох и харрашо же на селе!
Вот тут тебе вишня под окном, а рядом осина, а под осиной рожь, а за рожью тыквы, а за тыквами картошка, а за картошкой нужник…
Всё вместе, всё растёт, всё буяет, всё шелестит и всё пахнет… Ох и харашо же на селе!
Вы знаете, что такое село? Не из тезисов, не из статистических сведений уездпродкомиссаров, не из донесений сельсоветов и волисполкомов — не официальное село, а такое себе село. Село, да и только! Как в медицине говорят: perse[6] село. Так вот это perse село вы знаете?
Ох и хорошее село!..
Нет тут ни долготы, ни широты, разные меридианы его не касаются. А так, вышел себе на пригорок, и всё тебе круглое. Вот так прямо — школа. После школы — расправа, а вот так живёт Сторчиха, а наискось кума Ульяна, а посередине площадка, а на площадке свиньи.
Солнце восходит на селе на востоке, заходит на западе. Когда нужно обедать, оно себе поднимается так, что: "Ой-ой-ой! А уже солнце высоконько!" И представьте себе, какое это солнце на селе послушное: никогда оно не поднимется раньше или позже, а только тогда, когда нужно обедать.
Живут на селе люди, называют себя украинцами. По правде говоря, население не чистое. Кроме 800 человек украинцев, есть ещё одна девушка, которую тут зовут: "Да она "русская"! Недавно приехала из Саратовской губернии". Национальной вражды не замечается: спит с местными парнями, спит крепко, наверное, и каждую ночь, и до того спит, что на том углу говорят: "И чтоб оно тебе сказилось, так вот целую ночь хохотать…"
Размножается население не инкубаторами. Результаты хорошие: у Мотри — Ивасик, у Оксаны — Гапочка, у Одарки — Митрофан. Это за неделю.
Туго с харчами.
"Когда, даст бог, уродит, у нас это дело веселей пойдьот, — говорил мне дядька Онисько. — Из грушевой муки много не нашутишь. Одним словом, тяжковато".
Веры население православной. В церковь ходят. Хотя уже очень заметно влияние церковных событий на село. Да и местные причины иногда ставят вверх тормашками вечные, устойчивые и крепкие, как дуб, церковные традиции.
Вот, например, религиозное несчастье: местного батюшку от клубники раздуло. Хоть ветры и отходят, а служить тяжело, да и небезопасно. Ну и отчаяние.
А атеисты есть.
— Что же, мол, ну, раздуло батюшку. Так что же. Пусть матушка служит. Не всё ли равно? Неужели батюшка, прожив столько с матушкой, не передал ей своей святости…
— Оно-то так, так. Но… А с другой стороны:
— Да вы бы, матушечка, да посоветовали бы своему батюшечке: пусть бы они к автокефалистам: автокефалистов от клубники ещё не раздувало.
Кипит приход…
II
Но есть одна штука, которая чуть не заставила меня при въезде в село рявкнуть:
— Восстаньте, гонимые и голодные!..
Что бы вы думали — что это за штука? Арка!
Как раз напротив самой школы. Украшенная сосновыми ветками с вот такой малюсенькой красненькой бумажкой наверху…
— Что поначалу кони пугались, так и не приведи, царица небесная! — говорил Митро Хведорович.
— А теперь?!
— А разве не видите?! Идёт, лихая личина, и хоть бы тебе что! Попривыкали!
— Это на Первое мая такую соорудили!
На шестом году революции Пасеки арку увидели! А таки увидели, и теперь, когда разговариваешь с кем-нибудь из пасечан, то так и прыгает у него и из глаз, и из бороды:
— Вот какие мы!
Так уж хвастаться, так хвастаться!
— Есть у нас ещё и "трибунал".
Везде, положим, этот "трибунал" просто себе трибуной называется, а у нас он "трибунал". Но это ничего: нам можно.
Правда, кто-то у этого "трибунала" помост свистнул и выдернул одну ногу, но три его ноги с гордостью свидетельствуют, что Первого мая на пасечанской площади "революция шла"…
— Пакостные хлопцы! Ну нет на них никакого удержу! Да оно, сказать, и дерево добротное: то ли на подсошек, то ли на оглоблю!.. Ну и не удержались!
…Так что вы, братцы, с нами не шутите!
Потому что почём вы знаете: может, мы на следующий год на Первое мая или на Октябрьскую революцию такого "трибунала" вшкварим, что вы там в столице на Николаевской площади со своим просто:
— Закройсь! "И никоторых гвоздей!" 1
* * *
А так тихонько у нас.
Пашем. Сеем. Плодимся, как и все православные… Живём, одним словом…
Хотя тётка Сторчиха (знаете, что через дорогу живёт. Ворота у неё чёрные, а петух голошеий), так та тётка вот хлопнула руками по полам:
— Ей же богу, до Покрова не выдержу!
— Чего вы, тётушка, так?
— Ой, Михайлович, не выдержу! Байстря убьёт!
— Чьё?!
— Наше с дочкой!
— Так чьё же оно: ваше или дочкино?
— Ох, голубчик, и не знаю, и не скажу!!
— Вот так…
— Не иначе, как сглазили! И берегла же, и присматривала! Подумайте же: семнадцатый годочек ей только, как эта рожь начала красоваться, пошёл… И откуда оно взялось? Ну никуда-никудасеньки со двора ведь не ходило!
— "Само", наверное, тётушка, во двор пришло!
— Вот как-то в пилипповку ещё вскочила в хату как шальная. "Чего ты", — спрашиваю. "Что-то мне, — говорит, — мама, привиделось". А сама побледнела-побледнела… С того времени вот, смотрю, а оно… а оно… Ох, не выдержу, люди добрые, не выдержу!
— Ничего, тётушка! Бабушкой будете!
— Ох, не выдержу!
Видите, как у нас?!
А у вас разве такое случается, чтобы от испуга дети были?[7]
Да как же его не любить — это село? За эти тайны! За неожиданности! Разве его узнаешь? Разве в него попадёшь?
Вот лежу на пригорке под вишней! А почём вы знаете, что под тем пригорком есть? Может, там такой, как тот говорил, "курской аномалии", что копни его, так оно тебя самого вверх тормашками поставит… А может, нефтью так ушкварит, что сам Керзон навзничь ляснет!
Или смотрите: вон ярком, ухватив за хвост телёнка, чьё-то белоголовое в драных полотняных штанишках стрелой мчится…
Разве вы знаете, что из этого белоголового будет?
Может, это будущий редактор "Вістей"?
А может, председатель "Плуга"?
А не может разве быть так, что лет через двадцать пять — тридцать придёте в "Червоний Шлях", а оно на редакторском кресле сидит и рукописей ваших не принимает…
За возможности необъятные любите село… Из него пойдёт! Всё из него пойдёт!
Оно ещё спит! Сладко спит, и на ниве копошась, и за телёнком летя!Разбуживайте его.