А сбегай-ка, старая, да наточи из бочонка водки.
Старая подыбала в хату и вынесла большую зеленую бутылку, полную водки. Снова пошла чарка по кругу. Бабы и деды уже посоловевшими глазами смотрели на бутылки и чарки. Старики судили невесток и дочерей. Одна баба затянула песню:
Ой, пойду я к дочке, —
Наберуся бедочки;
Ой, пойду я к сыну, —
Горькая моя година!
Другие бабы подтягивали. И дрожащие бабьи тоненькие голоса разносились по садку и смешивались со щебетом ласточек, с пением соловьев. В Раставице мелко и громко крякали жабы, будто и они жаловались и сетовали на своих речных и болотных невесток и дочерей. Песни и щебет любви в садку, в вербах сливались вместе с жалобными песнями старых бабушек.
— Ой, отчего же это так гудят пчелы на пасеке? Слышите, дед Дорош? — отозвалась Мотузиха, еще совсем трезвая.
— Да гудят ли? Может, это у тебя в голове шмели гудят? — насмешливо отозвался дед Грицай.
— Ой, не шмели! Это рой вышел, — сказал дед Оникий; он пил мало и никогда не был пьян. — Вон взгляни-ка, Дорош, на леваду! Как играет рой!
Дед Грицай встал, отошел к хате, прикрыл глаза ладонью и крикнул:
— И правда, вышел рой! О, враг его матери! И выбрал же время, когда мы магарыч пьем! Почему бы ему не выйти раньше!
— Потому что, наверное, старые пчелы с утра пили магарыч, а потом уже и двинулись в дорогу, — сказал насмешливый дед Оникий.
— Вот тебе на! А чтоб вас да бодай вас! Теперь, дед Грицай, лезь на грушу да собирай рой, а ты, Оришка, иди да подержи мне улей, — сказал Грицай.
И дед почимчикувал через небольшую леваду на пасеку. Баба Оришка понесла следом за ним улей.
— И где тот рой, что я его не вижу? — отозвалась одна баба, выглядывая из-под груши на леваду.
— И я не вижу! Это, наверное, им так показалось, — сказала другая баба.
— Хорошо показалось! Если бы Оникия теперь тут не было, они бы выпустили рой с пасеки в поле. О! Я одним ухом услышу рой, хоть бы он вышел за версту, — сказал гоноровитый дед Оникий.
Дед Оникий был очень бедный человек. Он был бездетный и взял к себе маленькую девочку приемышкой. Баба его была старая и слабовитая и все недомогала. Приемышка уже стала девушкой и хозяйничала в бедной Оникиевай хате. Оникий пасечничал то у панов, то у своего священника, то у посессоров, то у сельских хозяев, которые держали немалые пасеки, и пасечничеством зарабатывал себе хлеб и кормил свою бабу и приемышку. Случилось так, что тем летом никто не пригласил деда Оникия пасечником. Дед надеялся, что Грицай наймет его на лето пасечником, потому что сам распился и разленился. Но Грицай не нанял его и думал сам пасечничать. Оникий был сердит на Грицая, и теперь, когда вышел рой, Оникий не кинулся собирать рой, стоял в стороне и даже не шевельнулся, чтобы помочь старому и уже пьяному Грицаю.
Рой покружился, поиграл над левадой и вскоре сел на груше, да еще и высоконько. Ветка груши аж согнулась под большой тяжелой кистью пчел. Дед Грицай приставил к груше лестницу и полез вверх. Баба Оришка завязала с одной стороны платком улей без дна и подала его деду на лестницу. Дед Грицай, хоть был уже пьяненький, но сумел стряхнуть рой в улей. Кисть пчел упала в улей и разом здорово зажужжала, словно кто ударил по цимбалам. Дед подал бабе улей.
— Бери же, Оришка, улей, да помаленьку, да потихоньку! Поставь вон там под сливой, пока я слезу, — сказал дед Грицай.
Баба Оришка, уже хорошо пьяненькая, даже не натянула на голову мешок с ситечком против глаз и с голым лицом полезла по лестнице. Она едва нащупала улей, который дед спускал по лестнице, и взяла его за дно. Но улей соскользнул с лестницы, выскочил из бабьих дрожащих рук и упал на другой улей, стоявший под грушей. Тот улей перевернулся. Пчелы, испуганные и раздраженные, загудели и будто зашкварчали, как шкварки на сковороде, а потом высыпались из улья и кинулись на бабу.
Баба Оришка увидела, что дело плохо, спрыгнула с лестницы и бросилась бежать через леваду. Пчелы кинулись за ней вдогонку, злые-презлые, раздраженные потом и водкой, которой несло от бабы. Пчелы падали на бабу, кидались, как злые собаки, будто кто осыпал бабу грудочками и мелкими камешками, хватая грудочки жменями и пригоршнями. Пчелы жужжали и кусали бабу и в затылок, и в руки, и в лицо, и в спину. Дед Оникий видел всю эту беду, стоял и только улыбался.
— Ой боже мой! Ой спасайте! — кричала баба Оришка и бежала через леваду так быстро, словно коза.
— Упади ничком в траву! — крикнул дед Оникий, улыбаясь. Баба Оришка упала ничком в траву. Пчелы кинулись на бабины голые ноги и жалили ее в икры. Оришка догадалась, подтянула ноги и спрятала их под юбку, а лицом припала к земле, в траву. Пчелы вились над бабой, словно густая черная туча. Пьяненькие бабы и деды только глаза повыпучивали и смотрели на бабу и на тучу пчел. Оникий стоял и усом не повел. Дед Грицай сидел на лестнице, на груше, и только молча смотрел сверху на свою бабу, будто укрытую пчелами.
Раздраженные пчелы, словно бешеные, мелькали на горячем солнце на пасеке и над левадой. Они почуяли пот и водочный дух под грушами и кинулись на Грицаевых гостей. Вскоре будто кто из-за куста бросил пчелой, как грудочкой, изо всей силы в одну бабу. Пчела вцепилась бабе в щеку. Баба крикнула и схватилась за щеку. Потом снова будто кто бросил из-за груши жменю пчел на дедов. Пчелы впились в лицо Мотузу и Оникию, а дальше на ряднины будто кто сыпанул целую пригоршню пчел. Пчелы кинулись на дедов и баб, как бешеные собаки.
— Ой! ой! — крикнули бабы и деды и замахали руками. — Ой, пчелы! ой! ой!
А пчелы жужжали над рядниной и кидались всем в лицо… Бабы и деды вскочили и бросились убегать, словно взбесились. Бабы позади поднимали юбки и натягивали их на головы. Одни убежали за хату, другие вскочили в сени и заперли двери.
— Вот какая беда случилась! Ведь еще закусают Оришку до смерти! — гомонили бабы в сенях.
Дед Оникий стоял, как столб, под грушей, не махал руками, не поворачивал головой. Пчелы жужжали вокруг его головы, но не кидались кусать.
— Оникий! Сбегай, будь ласка, да накрой Оришку рядниной, пока пчелы утихомирятся, — промолвила одна баба, приоткрыв сенную дверь.
— Беги же, Оникий, да сделай что-нибудь, а то еще закусают Оришку до смерти, — говорила Мотузиха через щель в дверях.
— Эге! Хорошие советчицы! Идите сами да спасайте бабу, — сказал дед Оникий.
— Да мы бы пошли, да не знаем, как ходить возле пчел, а вы, дед, знаете, потому что вы же пасечничаете, — отозвалась Мотузиха. — Пойдите, голубчик, да помогите бабе.
Оникий таки сдался. Он вошел в сени, набрал из бочки ведро воды, взял кружку, натянул на голову ряднину и пошел на леваду. Неугомонные пчелы тучами вились над бабой Оришкой, будто стерегли ее, чтобы она не встала и не убежала в хату. Оникий набрал в кружку воды и начал брызгать изо рта водой на пчел. Отяжелевшие от воды, с мокрыми крылышками, пчелы сразу стали не такие кусливые и проворные, а потом понемногу подались к пасеке и начали улетать. Оникий накинул ряднину на Оришку и все брызгал водой вокруг. Оришка поднялась, натянула на голову ряднину, стремглав бросилась бежать, вскочила в сени и закрыла двери. Пчелы налезли ей и за пазуху, и в юбку. Ей пришлось снять сорочку, чтобы выгнать и вытрусить пчел. Пчелы покусали ей и лицо, и руки, и икры. Глаза и щеки опухли и понабрякали.
Тем временем дед Оникий нарвал пучок зелья, обмакнул в ведро, брызгал на пчел, прыска́л водой изо рта и загонял их в улей, словно пастух загоняет овец в кошару. Дед поставил перевернутый улей на свое место. Утихомиренные пчелы начали влезать в леток. А дед Грицай все сидел на груше и с высоты поглядывал на растревоженных пчел, которые тучами вились ниже него. Голова у него протрезвела. Хмель вышел из головы. Но Грицай боялся слезать с груши и нырять в густые, живые и кусливые тучи.
— Да слезай уже! Пчелы не тронут. Собирай рой, а то еще улетит, в поле или в лес! — крикнул снизу дед Оникий.
— Собери там, будь ласка, рой, а я уж потом слезу! — крикнул дед Грицай с груши.
Рой сел внизу на стволе старой груши, словно кто обмотал грушу мохнатой кожушиной. Оникий быстренько собрал рой, завязал и поставил подальше от ульев. Дед Грицай слез с груши с покусанными щеками и руками.
Бабы и деды снова высыпали из сеней и уселись вокруг ряднин. Баба Оришка вынесла ведро воды и плескала себе водой на опухшее лицо, на руки, плескала на покусанные икры; другие бабы и деды обступили ведро, словно святой колодец на Маковея, и плескали себе на глаза, на щеки, на носы. Вся честная компания поопухала. Щеки и носы у баб понабрякали.
— Вот беда! Какое чудное приключение случилось! — гомонила баба Оришка.
— Что чудное, то чудное! Вас всех будто кто побил по морде, — отозвался дед Оникий.
— Жаль и хлопот! Не могу я пасечничать, — сказал дед Грицай.
— Конечно! Если уж водку пить, то где уж тут пасечничать. Пчела — божья тварь. Пасека — святое дело: к ней с водкой не приступай, — сказал Оникий, благочестивый и богобоязненный человек. — Вот вам божья кара за то, что вы пьяные взялись хлопотать возле божьей твари.
— Может, ты и прав, — сказал дед Грицай, — где уж мне теперь пасечничать.
— Конечно, нет тебе времени… — сказал дед Оникий, сердитый на Грицая за то, что Грицай не взял его пасечником на лето.
— Нечего делать! Становись у меня, Оникий, пасечником, пока пчелы роиться будут, а потом я уж и сам управлюсь.
— Ого! Вот это выдумал! Ты что, меня на смех поднимаешь, или за дурака держишь, или шутишь со мной, старым? Это хорошо! Становись пасечником, пока рои идти будут. Меня не такие, как ты, просили, еще и кланялись, чтобы я стал пасечником на все лето. Это ты надо мной глумишься, как над дураком. Нет! Этого не будет! Или проси меня пасечником на все лето, или меня не трогай. Оникий найдет себе пасеку на все лето не у таких, как ты!
Гордый дед Оникий обиделся, что Грицай не попросил его стать пасечником на все лето. Невысокий ростом, сухой, как букашка, длиннолицый и смуглый, с черными маленькими глазами, дед Оникий был похож на усатого жука, на которого надели белые штаны и сорочку и подпоясали зеленым поясом, а черную усатую голову притрусили пеплом и мукой. Оникий говорил тоненьким крикливым голосом, будто пищал какой-то скрипучий жучок или какая-то писклявая букашка.
— Вот разошелся! Сядь-ка, Оникий, да поговорим толком, то, может, и сговоримся, — сказал дед Грицай.
— И садиться я не буду, и водки твоей пить не хочу, потому что ты меня ранил в самое сердце.