Обо всем этом Пивнив имеет документы, и никто на эти документы не хочет смотреть, а все говорят:
— Нет, ты, парень, попович!
Но основное то, что отец студента Пивнива умер в 1909 г., как раз тогда, когда студенту Пивниву было 10 месяцев.
С тех пор его мать вдовеет, является членом КНС, имеет надел земли, одну коровушку и живет в чужой хате.
С тех пор студент Пивнив и пастушил, и батрачил, пока сам своими силами не дошел до высшей школы.
А теперь студенту-незаможнику Пивниву "шьют опиум для народа".
А все потому, что кое-кто в Березниговатке забыл, что такое поп, а что такое мертвый регент, и смешал одного с другим. Приходится еще раз объяснить.
Поп — это существо иногда с длинными волосами, в рясе, с бородой, иногда бритое и даже в пиджаке. Но всегда — служитель культа и посредник между своей паствой и какой-нибудь "бозей". В рясе у него большие и глубокие карманы, специально для божьей благодати. Вокруг него все время витает дух святой. Вот это и есть поп.
А мертвый регент, умерший 20 лет назад, — это несколько человеческих костей под землей, без всякой благодати. Ну как можно было их перепутать?!
Пусть учится Пивнив, а Березниговатке и Одесскому муздрамину надо подробно изучить разницу между попом и мертвым регентом, потому что над ними куры смеяться будут.
РАЗГОВОР НА МЕЖЕ
Ходили мы вот по полю с Андреем Федоровичем, середняком.
Ходили межами, между рожью, между ячменем, любовались колосками и говорили о сем, о том, о двадцать пятом…
Андрей Федорович говорит:
— Хлеб растет! А я ему говорю:
— Ремень растет, сапоги растут!
— Галушки растут! — говорит Андрей Федорович. А я ему:
— Пиджаки, говорю, растут! Юбки растут, штаны растут!
Андрей Федорович свое:
— Паляницы растут! Книши растут!
А я ему свое:
— Плуги растут! Тракторы растут! Он мне:
— Затирка, — говорит, — растет! А я ему:
— Школы растут, больницы растут, мостики растут!
— Да где вы, — спрашивает Андрей Федорович, — того трактора среди ржи увидели?
— А где, — я его спрашиваю, — вы ту затирку среди ячменя увидели?
— Так, — говорит Андрей Федорович, — вот это скошу, обмолочу, смелю, замешу, затру, в чугунок да в печь — вот вам и затирка! Бери да ешь!
— Так, — я ему говорю, — вот вы скосите, обмолотите, да в кооперацию отвезете, да государству сдадите, а оно смелет, да замесит, да рабочим хлеба даст, а рабочие вам ремня и на сапоги выделают, а рабочие вам мильтона на штаны наткут да трактор сделают. О!
— Э?!
— Что, говорю, "э"?!
— Так тогда же у меня на затирку меньше будет!
— Вот то-то! А вы бы вот так целый день и целую ночь затирку ели! И босой — без сапог, и голый — без штанов, и неграмотный — без школы, и больной — без больницы?! Лишь бы с затиркой?!
— Так оно…
— А как по мне: чем вот так сидеть без штанов и половником затирку есть, лучше меньшая ложка, да в штанах.
— Да оно…
— То-то же. А потом, Андрей Федорович, говорю, давайте так прикинем. Когда рабочий дает вам или сапоги, или гвозди, или там какую-нибудь машину, так он никогда не галасит: "А-а-а! Работали-работали, а оно все крестьянам да крестьянам!" И никогда я не видел, чтобы рабочие на заводе сделали машину, да сразу в сад, да за лопату, выкопали яму и машину в яму!.. А потом стали бы перед крестьянами да: "Ей-богу, не уродилась машина. Ну где я вам той машины возьму? Хоть ищите!" А мы с вами, как только рабочему дать хлеба, сразу в крик: "Да где же я вам того хлеба наберу?!" Отчего оно так, Андрей Федорович?
— Да это…
— И потом так. Отчего оно так: рабочий — он заботится не только о себе, не только о своем заводе… Ему болит и то, что мы с вами еще до сих пор, как те жуки, в земле поодиночке копаемся, что мы до сих пор допотопными способами землю обрабатываем, что мы без мостиков, без школ, без электричества… Он кряхтит на Днепрельстане, он мается в шахтах, он потом исходит возле горячих мартенов… И это — для всех нас, для всего государства, а не для него самого! А мы, намолотив хлеба, которого сами никогда не съедим, сразу его в яму, а потом в крик: "А! А! А! Забирают! Да хоть бы же забирали! А то ведь покупают!" Отчего оно так?!
— Да оно…
— Вот вам и "оно"… Если всем строить лучшую жизнь, так всем… Если рабочий вам электричество, вы ему хлеба! И не жалейте, а везите. Вдесятеро больше он вам пользы даст, чем в закромах лежать будет.
— Да оно правда…
— Ясно, что правда.
— Пойдем!
— Ну, хорошо! Пойдем затирку есть.
За затиркой Андрей Федорович просил передать, чтобы те учреждения, которые будут заготавливать хлеб, — чтобы они не задерживали крестьян возле ссыпных пунктов и чтобы следили за ссыпными пунктами: чтобы хлеб не согревался, не загнивал, не портился.
ВОТ ВАМ И ШУТКА!
Все вы знаете, что, приехав в село, легко найти сельсовет. В передовых селах сельсовет стоит как писанка. В отсталых тоже найти сельсовет очень легко, даже никого не спрашивая: ищите самую ободранную хату, где двор не огорожен, хлевы развалены, посреди двора лежит без колес тачанка, а возле конюшни такая гора навоза, что не всяким стратостатом на нее вылетишь, "заворобьенная" вывеска над крыльцом висит набекрень, а в углу во дворе дремлет бывший "клозет", давно уже потухший, который все старательно при надобностях обходят, потому что добраться до него можно разве что с ледорезом.
Вот это и есть сельсовет отсталого села. Но случается, что и в передовом селе помещение сельсовета, как в отсталом.
В одном селе, где была вышеописанного типа сельсоветская хата, произошла трагическая история.
В том селе есть колхоз. Крепкий колхоз, обслуживаемый МТС. В МТС есть начальник политотдела. Колхоз под руководством политотдела МТС хорошо закончил сельскохозяйственный год: вовремя обмолотился, выполнил все обязательства перед государством, сдал натуроплату МТС, распределил результаты колхозного труда, засеял озимые, вспахал на зябь, наделил бескоровных колхозников коровами.
Сделал, одним словом, все, что и надлежит сделать настоящему большевистскому колхозу.
Закончив дело по артельному хозяйству, колхоз, помня, что зажиточная жизнь определяется не только паляницами, взялся принарядить себя: пообмазывали колхозники хаты, поподчищали дворы, отремонтировали хлевы, подладили колбуд, мостики, дороги.
За культуру взялись колхозники.
Село сделалось как ясочка: чистенькое, опрятненькое, песнями по вечерам ухо радует.
Стоит только сельсовет не мазаный, не чищенный, грязный.
Вот приехал как-то вечером в село начальник политотдела МТС и спрашивает:
— Председатель сельсовета не знаете где?
— Да был в сельсовете, а теперь пошел домой!
— Нет, значит, его в сельсовете?
— Нет! Пошел спать!
— Вот что, товарищи! Давайте сейчас соберемся да приберем сельсовет! Увидите, что завтра будет!
Мигом собрался актив, колхозники, колхозницы гуртом как взялись: колхозницы сельсовет мажут, колхозники навоз вывозят, двор чистят, вывеску, окна моют, двор огораживают, ворота ставят.
За каких-то 4–5 часов не узнать сельсовет — стоит вымазанный, вычищенный, новым тыном огороженный, с новыми воротами.
Закончили колхозники работу и пошли спать. Проснулся утром председатель сельсовета, позавтракал, взял портфель и пошел управлять.
Идет, задумался, — государственные мысли одолевают. Тропинка знакомая — можно идти и думать. Подошел к сельсовету, поднял голову и стал. Стал и смотрит на новые ворота.
— Сплю или не сплю? — сам себе. Потрогал себя за руку, потрогал за ногу, за ухо.
— Не сплю! Куда же это я попал? Дома же ночевал! Дома и завтракал, а в чужое село попал!
Пожал плечами, повернулся, озирается. Побледнел.
— Да что за лихая година?! Куда это меня нечистый затащил?!
Идет человек. Председатель к нему:
— Товарищ! Ты не знаешь, какое это село?
— Стратосферовка!
— Не может быть!
— Да как же не может быть, когда я хорошо знаю, что Стратосферовка!
— Да что ты мне твердишь, когда я сам председатель Стратосферовского сельсовета?!
— Тю! Так это же и есть Стратосферовка!
— А сельсовет где?
— Да вот же и сельсовет!
— Так что же, по-твоему, я дурной или макоцветный?!
— Вам виднее!
Как крутанется председатель сельсовета, как схватит себя за голову и галопом к правлению колхоза. Бежит, трясется. Навстречу председатель колхоза:
— Чего ты трясешься? По единоличному сектору хлебосдачу закончил, что ли?
Председатель сельсовета к нему:
— Это ты или не ты?
— Я!
— Сельсовет украли!
— Где?
— У нас!
— Кто?
— А я знаю?
— Да опомнись, что ты мелешь?!
— Да не мелю, а пойди посмотри, — был сельсовет, а теперь вон стоит чистая чья-то хата, огороженная, с новыми воротами! Дай воды!!!
А колхозники, а колхозницы аж ложатся и заливаются! Ну да, им смешки, а председатель сельсовета аж посинел, бедолага. Нельзя же, товарищи, так жестоко шутить.
ПЕРЕСТРАХ
— Раздевают!
— Кого раздевают и где раздевают?
— В городе раздевают! Всех! Как только стемнеет на дворе — и не суйтесь!
— А кого же раздели?
— Ну, я не знаю, кого именно раздели, а что раздевают — факт!
— Ну вот из вашего дома кого-нибудь раздели?
— Нет, из нашего еще никого не раздели, а вообще в городе очень много случаев грабежа!
— Ну где именно? Кого именно?
— Ну не могу же я вам точно сказать, где именно и кого именно, — я вам не уголовный розыск!
И аж рассердилась наша собеседница…
— Я сама вечером никуда не выхожу и вам не советую… Придете домой, как Адам. Фигового листочка даже не найдете по дороге — зима… Рукой прикрываться будете…
…А веселый и чернявый артист одного из столичных театров, собеседник небольшой компании, заливался звонким смехом…
— Чего вам так весело? Оттого, что раздевают?
— Вот послушайте, что я вам расскажу…
— А ну, ну…
— Было это, дорогие мои, еще тогда, когда еще не совсем утихла гражданская война, когда кое-где еще по лесам и по камышам гремели обрезы, агонизируя под натиском героических отрядов Красной Армии, когда обыватель еще был полный-полнехонький "страха и перестраха" гражданской войны.
Было это в том городе, который еще тогда носил название не Днепра, соединенного с именем всеукраинского старосты, а еще называли тот город именем царицы, прославившейся не столько государственной мудростью, сколько постельным темпераментом, пугавшим собою даже откормленных и молодых императорских гвардейцев…
И вот вдруг страшные слухи:
— Раздевают! Ни проехать, ни пройти!
Ну, вы же сами, дорогие мои товарищи, понимаете, что такие слухи, — да еще в городе, где обыватель еще помнил и пьяно-кровавый разгул махновцев, и водочно-висельнические "самодержавие, православие и народность" деникинско-врангелевских "молодцов", — слухи эти, говорю же вам, загнали в норы пугливого обывателя…
И вот — было темной ночью…
Засиделась небольшая компания то ли на именинах, то ли на крестинах, то ли не знаю, где уж она там засиделась.