— несмело отозвалась Гризельда.
Иеремия замолчал: ему было безразлично, украинец он или поляк: вера была для него одной формальностью, без которой он не мог достичь назначенной для себя высокой цели. Он окинул глазами Гризельду и внимательно присмотрелся к ней. Она была собой неплоха, но и красавицей назвать ее было нельзя. Панна Замойская была русоволосая. Роскошные заплетенные косы дважды обвивали ее немалую голову. На голове блестела невысокая диадема, осыпанная бриллиантами. Темно-серые большие глаза были холодны и тверды, как сталь. В широковатом лице, в высоком лбу проявлялись мужская энергия и удаль. В стальных глазах светился мужской ум. Вся ее высокая плечистая фигура напоминала фигуру амазонки или статую пышной Юноны.
Иеремия окинул глазами все собрание пышных пани и панночек. Среди них было много панночек красивых, белокурых, нежных, с ангельской красотой. Но Иеремии почему-то не приходилась по душе нежная девичья красота. Гризельда стояла среди этого светлого пышного собрания, словно королева над всеми теми хорошенькими, легкими панночками, будто все они принадлежали к ее двору, сновали вокруг нее, добиваясь ее милости.
"Вот такая жена мне нужна! Только такая, как Гризельда, заслуживает стать княгиней Вишневецкой. В ее внешности есть что-то царское, словно она и родилась, и крестилась королевой, и нравом вышла в королеву. Она, она одна здесь достойна меня, меня, князя Вишневецкого. Все эти панночки какие-то мелкие, жалкие, легонькие, хорошенькие, словно птички в саду; и щебечут они, как птички, и слова, и речь у них птичьи. А в глазах Гризельды проявляется что-то рыцарское, высшее", — думал Иеремия, перебирая глазами панночек.
— Моя дорогая Гризельда! Надо нам заранее занять место в каплице, потому что народу много, вот-вот скоро выйдет король с королевой, — сказал старый Замойский. — А ты, князь, не забывай меня, старого, приезжай ко мне в гости. Вот совсем недавно моя дочь прибыла в мой дом. Мой дом повеселел.
— Очень, очень благодарю ясновельможного пана канцлера за милость, — отозвался Вишневецкий на прощание.
Гризельда степенно пошла следом за отцом в каплицу. Она шла гордая и пышная, между рядами мелких панночек, словно поплыла белая лебедица. Иеремия невольно залюбовался ее пышным станом, крепкой фигурой.
"И в самом деле надо чаще наведываться к старому Замойскому да присматриваться к панне Гризельде. Ни красива, ни дурна собой, но какое величие в ее фигуре! Какие умные у нее глаза! И говорит степенно! рассудительно и размеренно, не лепечет, как другие панночки лепечут, как-то по-птичьи".
В то время как Иеремия стоял и беседовал со старым Замойским и его дочерью, голубые глаза Доминика Заславского следили за каждым его движением. Едва Замойский с Гризельдой вышли из покоев, Доминик Заславский бросился к Иеремии, развел руки, чтобы обнять его, и радостно крикнул:
— Узнаешь ли меня, давний товарищ?
— Нет, не узнаю, — неохотно отозвался Иеремия, хотя и говорил неправду.
Он заметил среди толпы Доминика Заславского и узнал его. Но до него уже дошел слух, что Заславский часто бывает в доме старого Замойского и увивается возле Гризельды. Часом раньше он признал бы своего давнего товарища по иезуитской коллегии во Львове, но теперь, когда он увидел Гризельду и вспомнил, что Доминик Заславский давно топчет дорожку к Гризельде, тот почему-то стал ему неприятен. Иеремия стоял, гордо подняв голову, холодный, равнодушный, словно неприступная крутая скала… и гордо поглядывал на Доминика.
— Неужели я так постарел, что меня и узнать нельзя? — спросил Заславский удивленно.
— Не узнаю, — гордо отозвался Вишневецкий и нахмурил густые черные брови так, что они сошлись на переносице.
На пылкого веселого Доминика словно сразу кто-то вылил ведро холодной воды: он опустил руки. Глаза из веселых стали такими удивленными, будто он рассчитывал увидеть светлого ангела, а вместо него из-под земли высунулась рогатая морда самого сатаны.
— А мы же во Львове когда-то жили вместе в одном доме и вместе учились в коллегии. Неужели я так изменился?
Иеремия присматривался к Заславскому, будто и в самом деле узнавал его. Перед ним стоял высокий ростом, но тонкий станом Заславский, белокурый, почти белый, с белым, как у панны, лицом и тонкими розовыми губами.
— Я Доминик Заславский, твой давний товарищ по иезуитской коллегии. Видно, я очень изменился теперь, если мои давние товарищи меня не узнают. Привет тебе, князь! — сказал Заславский и подал Иеремии руку.
Иеремия взял его за руку, но ни слова не сказал. Вид у него был гордый. Черные брови, и без того сросшиеся вместе, стали насупленными и словно говорили: отстань от меня, мальчишка; ты не стоишь того, чтобы князь Вишневецкий целовался с тобой и даже говорил с тобой.
Веселый Заславский от радости, что встретился с давним товарищем славного рода, говорил с Иеремией слишком громко. На них обоих обратили внимание, их обступили молодые сыновья магнатов. Старые отцы навострили уши.
— Неужели ты, Иеремия, забыл, как мы бродили по львовским улицам, как следили за львовскими красавицами? Помнишь ли панну Зволинскую? — говорил веселый Заславский.
— Такой чепухи я не помню. Но тебя вот теперь припомнил. Это правда, что мы год или около того учились вместе с тобой во Львове. Это я припоминаю, — неохотно отозвался Иеремия.
Заславский прикусил язык и покраснел: он заметил, что гордый Вишневецкий как будто пренебрегает им.
— Если ты такой гордый, что не хочешь меня знать, то бог с тобой. А мне приятно, что я встретился с тобой и увидел тебя здесь, — сказал Заславский.
— Я не гордый, и я… так же рад, что теперь узнал тебя, своего давнего товарища. Но ты очень изменился, словно стал не тем: ты вырос, и очень вырос, и как-то возмужал, стал взрослым человеком… — неохотно заговорил Иеремия, но тон его речи был горделивый, неприветливый, немного неласковый.
— Князь Иеремия горделив, — зашептали вокруг магнаты и их молодые сыновья, — не хочет признавать своих давних товарищей; видно, гордится перед ними, потому что богач на всю Польшу и из славного рода князей Вишневецких. Может, и с нами не захочет знаться, потому что очень богат. У него сел и городов на Волыни не перечесть, да к тому же его отец Михаил захватил себе за Днепром всю Лубенщину.
— Ты, Иеремия, славного рода и несчетно богат. Здесь, при дворе нашего яснейшего короля, тебе выпадет славная роль, — открыто сказал молодой Заславский. — Давно бы тебе надо было приехать в Варшаву и стать вхожим ко двору.
— Я долго ездил за границей, чтобы выучиться военной науке, а потом защищал свои лубенские владения от московского и казацкого нападения, — отозвался Иеремия.
— Мы слышали о твоих битвах с московитами и казаками. Слава о твоих военных подвигах дошла и до нас, аж в Варшаву. Я завидую тебе, князь, завидую твоей славе, — отозвался веселый князь Заславский.
— Настанет твое время, тогда и ты добудешь лавры на поле битвы. А мое время для меня уже настало. Много положил я врагов на поле битвы; много покатилось их голов ради обороны нашей дорогой Польши и наших шляхетских прав и привилегий, — сказал гордо Вишневецкий и окинул гордыми острыми глазами седоусых и безусых магнатов, — не знаю, случалось ли кому-нибудь и из наших старых шляхтичей повалить на землю столько врагов Польши, сколько я их повалил.
Старым седоусым магнатам такая речь молодого князя пришлась не по душе. Они надулись и молча крутили седые усы. Заславский опустил глаза долу. Он был тщеславен. И его брала зависть к славе Вишневецкого.
— Гордый этот молодой Вишневецкий. Он задумал заткнуть за пояс и бросить под лавку нас, старых, — шептались между собой старые магнаты. — И московитов он не разбил, и казакам под Лубнами мало навредил, а уже задирает нос перед нами, старыми.
— Не забывай же меня, давний товарищ, и не обходи в Варшаве моего дома, — сказал Доминик Заславский Иеремии на прощание.
— Хорошо, — отозвался Иеремия. — Прошу посетить и меня в Варшаве и в Вишневце.
Доминик Заславский вышел из светлицы задуманный. Ему уже давненько понравилась Гризельда Замойская. Он частенько наведывался к старому Замойскому в гости. Гризельда была ласкова к нему. Но теперь, после того как она познакомилась и разговаривала с Иеремией, он заметил какую-то тревогу в ее холодных глазах, заметил неожиданный румянец на щеках. Он понял, что с Гризельдой что-то случилось, что она как будто немного изменилась.
"Не такой она бывает, когда разговаривает со мной. Она всегда спокойная, ровная, рассудительная, размеренная и умеренная в разговоре. Никогда я не замечал, чтобы она кому-нибудь улыбнулась, чтобы когда-нибудь покраснела. А как заговорила с Вишневецким, откуда-то для него взялась улыбка, откуда-то взялись румянцы; глаза заблестели и повеселели…" — думал Заславский, медленно идя в каплицу через ряд покоев королевского дворца.
Вскоре король с королевой вошли в каплицу и стали перед престолом. Примас Польши, бискуп Ян Венжик, снова, во второй раз, лично обвенчал Владислава с Цецилией. Объявили, что король будет короновать Цецилию на другой день в соборе святого Яна.
IV
Гризельда вернулась с отцом домой, вошла в покои и села у окна в своей небольшой комнатке. Окно выходило в старый садок; садок тянулся вниз по невысокому холму и доходил до берега Вислы. Гризельда не раздевалась, села на стуле и задумалась. Солнце уже стояло на вечернем краю неба. Берег Вислы уже тонул в тени, а за рекой солнце ярко освещало густые боры, зеленые луга. Висла лоснилась, словно была стеклянная. На дворе было тихо-тихо. И в дворце, и на дворе не слышно было ни малейшего звука и шума. После пышных придворных церемоний, после шума и гама на улицах возле королевского дворца Гризельде показалось, будто какая-то сила перенесла ее в далекий тихий край, в тихое село, в какую-то мертвую пустынь. Мысли ее тихо зашевелились. Руки лежали на коленях, словно мертвые. Гризельда и голову склонила.
В покоях было тихо, мертво, а Гризельда не могла успокоить своей встревоженной души. Перед ее глазами все словно двигались какие-то люди, какая-то блестящая толпа, маячили цветные кунтуши и дамские пышные платья, лоснилось золото, мелькали глаза, черные брови. Все это двигалось, как стая голубей в тихом синем небе, без шума, без гама, словно толпа грез.