Поезд двинулся к тому дому. На львовской горе все палили из пушек. Молодую и ее родню встретили на пороге родственники Вишневецкого и повели их в богато убранные просторные светлицы.
На другой день, первого числа месяца декабря, в десятом часу утра снова ударили из пушек, и князь Иеремия прибыл за молодой в золотой карете. В карету было запряжено шестеро белых, как снег, коней. Иеремию сопровождали шесть родичей-князей со своими женами и детьми. Гетман Конецпольский сидел в одной карете с Иеремией: он был у него старостой. Дружком был Николай Потоцкий, тот самый, что недавно купался в казацкой крови, сажал казаков на железные колья по всему пути от Нежина до Киева. Иеремия повез молодую в костел. На пороге костела встретили молодых отец и мать Гризельды и благословили их к венцу. Заиграл орган, и молодые вошли в костел. Их поставили на подушках, где они простояли всю службу божью. Службу служил львовский архиепископ Грохольский. После службы молодых посадили на княжеские кресла, и они слушали проповедь о супружеских обязанностях. Проповедь говорил краковский бискуп. После венчания князь Иеремия дал клятву в любви и верности. Он забыл на то время и о клятве перед больной матерью и перед Петром Могилой, забыл, что стал отступником и предателем Украины. Ни одна мысль, ни одно воспоминание о детских годах, о матери, о своей прежней вере не шевельнуло его измученного сердца.
Весь костел заполнили гости князя Иеремии и Гризельды. Все это были князья и магнаты: княжна Острожская, дочь воеводы волынского, ее брат князь Острожский, князья Збаражские, все они были внуками православного князя Константина Острожского, уже окатоличенные и ополяченные; были и польские гетманы Станислав Конецпольский, Лука Жолкевский и Николай Потоцкий, которые еще совсем недавно пролили реки украинской крови вместе с новым отступником князем Вишневецким; были Корецкие, Воронецкие, Александр Конецпольский, Мартин Калиновский, Криштоф Радзивилл; были заместители короля Владислава, посланцы венгерского короля Юрия Ракочия; было много и Вишневецких, еще православных, не ополяченных…
Гости двинулись из костела. Орган загудел. Органист запел "Veni Creator", и гости вышли под это пение из костела. За такую услугу певца-органиста Вишневецкий подарил ему большое село.
Молодые пошли пешком на богомолье в костелы доминиканцев, бернардинцев и кармелитов. За ними двинулись все гости. На горе беспрестанно палили из пушек. Молодые молились по костелам и записывали большие вклады католическим монастырям. Уже под вечер молодые и гости вернулись домой. На пороге дома снова встретили их отец и мать и осыпали пшеницей и червонцами. Гризельда поразила всех пышными нарядами, золотыми украшениями и бриллиантами, хотя сама осуждала знатных пани за необычайную роскошь в нарядах и за безумную расточительность.
Целых две недели играли свадьбу Иеремии во Львове. Князь Иеремия потратил на свою свадьбу двести пятьдесят тысяч злотых, не считая вкладов в католические монастыри и подарка органисту. Ксендзы говорили проповеди в костелах о браке князя Вишневецкого, говорили даже уже спустя год после этого необычайно пышного брака, более пышного и богатого, чем брак короля Владислава, у которого порой не хватало денег на обед и для своих придворных, и для самого себя. Богатые тогдашние польские магнаты совсем заткнули за пояс своих королей. Короли стали будто их прислужниками и орудиями их своеволия.
Молодые заехали на короткое время в Замостье к старому Замойскому, а потом поехали на Волынь, в Вишневец, который был центром несметных владений Вишневецкого на Волыни. Там они провели зиму и уже летом решили перебраться на постоянную жизнь в Лубны, в новый дворец князя Иеремии.
Настало лето. Из Лубен дали знать Вишневецкому, что новый дворец уже совсем готов. Князь Иеремия начал снаряжать подводы в дорогу. Нагрузили множество возов всяким княжеским добром, сокровищами и парчой. Гризельда задумала обновить и увеличить в Лубнах католический монастырь и забрала из Вишневца десять монахов и двух патеров-иезуитов. Она взяла на себя миссию распространить за Днепром католическую веру и унию. Патеры отслужили молебен в костеле. После ранних обедов огромный магнатский поезд двинулся в дорогу.
Впереди выкатила со двора золотая карета, в которой ехали Гризельда и князь Иеремия. За ней потянулись рыдваны с доминиканцами и иезуитами, возы со слугами и челядью. Повара нагрузили фуры съестными припасами и кухонной посудой. В клетках на возах клохтали откормленные каплуны и куры, гоготали гуси, крякали утки. На одном большом возу везли свернутые дорогие шатры и ковры. За возами двинулась сотня придворных челядинцев-шляхтичей с женами и детьми. Для безопасности в дороге от нападения хлопов или татар за поездом ехало верхом полторы тысячи придворного Иеремиина войска, вооруженного словно на битву. За войском шли вереницами фуры с припасами для великого множества челяди и войска. Поезд князя Вишневецкого был похож на какую-то степную орду, что продвигалась в безмерные и бескрайние степи, ища себе новых земель и добычи.
Поезд перевезли через Днепр, и он двинулся в бескрайние лубенские степи.
Через несколько дней, уже перед вечером, Гризельда увидела, что среди степи где-то далеко-далеко засинела какая-то огромная груда, словно необычайно большая могила, насыпанная в степи какими-то великанами. Из сизого тумана обозначились четыре башни, словно четыре столба, а между ними то чернела, то синела остроконечная высокая крыша.
— Вот виден наш дворец, вон-вон, далеко в степях! Видишь? — сказал Вишневецкий Гризельде.
— Что-то очень огромное ты построил в этих степях; этот дворец словно какой-то рыцарский замок где-нибудь в Германии, над Дунаем, — отозвалась Гризельда.
Перед вечером замаячили в степи Лубны, вынырнули из тумана стены крепости и верхи доминиканского, заново отстроенного монастыря. На небосклоне выступили сизой полосой горы над Сулой, а над той полосой поднимался новый, удивительно огромный дворец Вишневецкого, словно торчала гора над горами.
Поезд приближался к Лубнам. За околицей его встретило три тысячи придворного лубенского войска. Войско выстрелило из ружей. На крепости ударили из пушек. Народу собралось множество. В церквях и в кляшторе зазвонили в колокола. Вишневецкий вступал в свою дедизну как самостоятельный властитель, как король Лубенщины. Возле замка собралась вся придворная челядь, все осадчие и старосты лубенских владений. На широком балконе второго этажа дворца стоял оркестр и наигрывал какую-то дробную и звучную мелодию. Вишневецкий ввел Гризельду во дворец, как королеву.
Дворец и в самом деле был достоин славного рода князей Вишневецких. Он был похож на рыцарские немецкие замки, но был куда просторнее. Снизу на второй этаж по обе стороны широкого балкона на колоннах были сделаны некрутые, пологие и широкие лестницы. По этим лестницам можно было выйти из садка прямо на второй этаж. В Польше магнаты ради эффекта иногда выезжали верхом по таким лестницам на балкон и тем пугали пани и панночек. На втором этаже была большая зала через весь дворец с узкими и длинными готическими окнами. Закругленный свод, похожий на согнутый лист бумаги, был весь искусно облеплен виноградными листьями и гроздьями винограда. Из этой листвы выглядывали головки амуров с пухлыми щеками. У некоторых амуров во ртах торчали дудки и свирели. Полнотелые Венеры словно были укутаны в виноградные побеги и листья. Все эти барельефы были необычайно грубой работы, словно вырубленные долотом и обтесанные топором, да еще и раскрашенные темными зелеными, синими и красными красками. По обе стороны залы стояли большие статуи на продолговатых высоких пьедесталах из белого и розового мрамора. Эти статуи Иеремия привез из Италии. Вдоль стен рядами стояли дубовые стулья с высокими спинками, вырезанными в причудливые узоры. Стулья были обиты красным сафьяном. Внизу во дворце были целые ряды тесноватых покоев.
Высокие стулья и канапы были обтянуты красным и желтым сафьяном с золотыми гербами князей Вишневецких. Повсюду были разостланы персидские ковры. Над окнами висели шелковые завесы. На башнях из небольших круглых оконцев выглядывали небольшие пушки-гаковницы.
Вишневецкий обвел Гризельду по всем покоям, показал ей большую залу.
— Вот в этой зале не хватает только королевского трона, — сказала Гризельда, — твой дворец лучше, богаче и больше королевских дворцов в Варшаве и Кракове.
— Может, когда-нибудь здесь и вправду станет королевский трон, а ты сядешь на нем, как королева. Но лучше было бы, если бы ты села на трон все-таки в Варшаве, — горделиво сказал Вишневецкий. — Мой дворец достоин короля! Перещеголял я королей Вазов и самого короля Владислава. Да разве же я здесь, в Лубенщине, и вправду не король?
— Твоя правда, — отозвалась Гризельда, — сюда не достанет и королевская рука: так далеко твои Лубны от короля.
Вишневецкий вывел Гризельду на большой балкон по другую сторону дворца, выходивший в садок по горам. Гризельда взглянула вниз, на горы, на Сулу, на луга и сенокосы за Сулой и даже вскрикнула от этого дива.
— Ой какая красота! Какая пышность! Какой отсюда чудесный вид на эти горы и леса! Ты, сердце, завез меня словно в какое-то зачарованное царство, — сказала Гризельда.
Вид на берега Сулы, на горы и в самом деле был чудесный. Дворец стоял над крутыми горами. От самого дворца горы словно спадали вниз к Суле небольшими ломаными крутыми холмами, будто ступенями. Казалось, будто кто-то нарочно насыпал большие ступени от дворца до самого берега и небрежной рукой укутал их зеленым бархатом старых дубрав. Зеленое бархатное убранство смялось, провалилось в узкие глубокие овраги, поднялось на холмы, покрыло их кругом, собираясь сотнями прихотливых, необычайно красивых складочек, фалд, впадин. С одного холма на другой вились широкие дорожки, усыпанные щебнем и посыпанные желтым песком. За Сулой ломаные горы, сплошь покрытые старым лесом, то западали, то выступали кручами над самой Сулой. В одном овраге, довольно высоко над берегом, где бил родник, белела недавно запруженная плотина, блестел прудок, словно зеркало, брошенное в овраг среди роскошной дубравы. Через каменную плотину тихо лилась вода, булькала и шумела по ступеням и вливалась в Сулу. А там дальше горы расступались, и вдоль берегов зеленели роскошные луга и сенокосы, словно закиданные купами и букетами верболоза и ольхи.