Гордый своим славным родом и своими несметными владениями, он был уверен, что ни одна панночка в Польше и на Украине не отказала бы ему, если бы он посватался к ней. Но он наблюдал за Гризельдой, поглядывая искоса, и заметил, что понравился ей.
Гризельда повернула тропинкой к дворцу. Иеремия молча шел за ней. Оба молчали. Вот уже они доходили до дворца, уже совсем недалеко стояли столы возле дворца, где пировали придворные шляхтичи.
— Так я, Гризельда, пришлю к тебе сватов, и сватов великих, достойных твоего и моего рода. Они поговорят с паном канцлером, а потом ты скажешь мне свое мнение, — сказал князь Иеремия, поднимаясь по ступеням на широкую низкую террасу.
— Хорошо, князь! Присылай сватов, а уже потом я скажу тебе свое мнение, — гордо отозвалась Гризельда и вошла во дворец неторопливой, но гордой походкой.
"Гордая и пышная эта дочь славного Замойского! Но эта гордость мне нравится. Не люблю я этих смирных панночек-ягнят", — подумал Иеремия, входя в светлицу.
В покоях стояли суматоха, шум и гам. И Замойский, и немецкие посланцы, и всякие случайно зашедшие гости пили и громко разговаривали, так что отголоски шли по зале.
Князь Заславский видел, как Гризельда вышла в садок с Вишневецким на прогулку, и встревожился. Он пустился на хитрость, на последнее средство привлечь к себе панну Гризельду и отбить ее у Иеремии. Ему пришла мысль уговорить и задобрить бабу Ганну и Гризельдиных швеек-девушек, чтобы они раз за разом хвалили его перед Гризельдой, отговаривали ее выходить замуж за Вишневецкого и уговаривали выйти замуж за него.
Заславский незаметно вышел из светлицы и заглянул через дверь в комнатку, где пряла баба Ганна, где сидели за шитьем девушки. Он тайком, тихой походкой вошел в комнатку, будто украдкой.
— Баба Ганна! Часто ли, скажи, ездит к пану Замойскому князь Иеремия? — спросил он.
— Наведывался порой… что правда, то правда, — сказала баба.
— А не думает ли он, случаем, сватать панну Гризельду? Скажи по чистой правде.
— А бог его святой знает, — отозвалась баба.
— Вот что, баба, и вы, панны: я дам вам гостинца, а вы, сидя вот здесь с панной Гризельдой, расхваливайте меня и хулите князя Иеремию. Слышите?
И князь Заславский развязал свой кошелек и подал бабе Ганне горсть таляров, а девушкам дал по нескольку таляров, да еще по паре золотых сережек. Они поцеловали князя в руку. Девушки даже покраснели от радости, а баба аж облизывалась.
— И спасибо вашей ясновельможности, князь, и спаси-бог вам! Уж мы будем хвалить ясновельможного князя перед панной Гризельдой как только сможем, потому что ваша ясновельможность того стоит, что правда, то правда. Будем за тебя вовек бога молить, — сказала баба.
— Как только я женюсь на панне Замойской, тогда, баба, и ты станешь настоящей пани. Дам тебе землю, одену в бархатный кунтуш. Будешь только похаживать да панские посиделки и походы справлять, — сказал князь Доминик.
— И справите мне шелковую наметку? — аж крикнула баба Ганна.
— Справлю и шелковую наметку. А вы, девушки, хоть когда-то морковь пололи да картошку окучивали, повыходите замуж за моих придворных шляхтичей и станете шляхтянками. Слышите? — сказал князь Доминик и выскочил из комнаты.
Князь Вишневецкий вошел в светлицу задуманный, насупленный, один-единственный трезвый человек среди гостей канцлера, которые все были совсем пьяны или навеселе.
"Нет! Сейчас не скажу канцлеру, что хочу сватать Гризельду. Попрошу быть сватом самого короля. Пусть сам король скажет. Так будет лучше. Для старого магната королевское слово будет дороже, чем мое".
V
Вишневецкий каждый день наведывался в королевский дворец, чтобы выбрать удобное время, подступиться к королю и попросить его в сваты. Но королю было некогда: каждый день шли коронационные пиры, каждый день короля посещали чужеземные посланцы. Вишневецкого брала досада. Он заезжал в гости к Замойскому и все видел, что князь Заславский выезжает со двора канцлера на своем чудесном коне. Вишневецкий от досады уже и не здоровался с ним. Заславский так же миновал его верхом и даже не снимал перед ним шапки. Они сразу возненавидели друг друга. А Гризельда все сидела у окошка за работой и все высматривала князя Иеремию.
Баба Ганна и девушки все расхваливали перед Гризельдой князя Заславского и порицали Иеремию.
— Неужели ты, панна Гризельда, и правда думаешь выходить замуж за князя Вишневецкого? — спрашивала баба Ганна у Гризельды.
— А почему же мне за него и не выйти? — отвечала Гризельда.
— Да он же некрасивый! — аж крикнули обе девушки.
— Кому некрасивый, а кому и красивый, — неохотно отозвалась Гризельда.
— Князь Заславский белый, как пан, а Вишневецкий черный, как цыган, — сказала баба Ганна, — я бы за него отродясь замуж не пошла, если бы он меня сватал.
— Если бы он тебя сватал. Но он тебя не сватает и сватать не будет, — сказала Гризельда.
— И что в нем за красота? Глаза страшные, лицом смуглый, словно хлоп, да черный, будто три дня висел в дыму в дымоходе, — насмехалась баба Ганна.
— Вот уж дался тебе князь Иеремия! Черный да черный! Хоть он черный, зато я очень белая: он меня не очернит, а сам от меня, может, и побелеет, — говорила Гризельда.
— Князь Заславский белый, как панна, русоволосый и светлый, как полный месяц. А князь Вишневецкий будто три дня в болоте валялся, — говорили девушки, поднимая Вишневецкого на смех.
— Пусть бы и в болоте валялся, все равно он красив, потому что мужественный и смелый, не то что князь Доминик, который немного смахивает на бабу Ганну.
— Да князь Иеремия не поляк и недавно был схизматиком. Еще и тебя перевернет в свою веру.
— Да и князья Заславские, и Збаражские, и всякие другие недавно были схизматиками и украинцами. И ты же, баба, чуть ли не позавчера перешла из схизмы в католическую веру. Я уверена, что Вишневецкий уже стал искренним католиком и поляком. А если в нем и нет искренности, то я переверну его в искреннего поляка, — говорила Гризельда.
Тем временем Вишневецкий, поехав ко двору, застал короля одного. Король только что простился с папским нунцием и принял Вишневецкого.
— Что скажешь нам доброго, князь Вишневецкий? — спросил у Иеремии король.
— Приехал просить яснейшего короля быть сватом. Думаю сватать старшую дочь Замойского, Гризельду, — сказал князь Иеремия.
— Гризельду? Хорошо, хорошо! Сейчас поеду с тобой. Я сам недавно женился и готов пересватать и переженить всех шляхтичей, весь свет.
Король встал и поцеловал князя Иеремию в обе щеки.
— Едем! Сейчас едем! Чтобы ты, чего доброго, не замешкался, чтобы та птичка, случаем, не вылетела из гнездышка до нашего приезда, — сказал король и тотчас двинулся из дворца вместе с князем Иеремией.
Тем временем баба Ганна, сидя с Гризельдой за работой, все уговаривала ее выходить замуж за князя Заславского, все цеплялась, аж надоедала, аж просила и канючила, словно ребенок гостинца.
— Если ты, панна Гризельда, не выйдешь замуж за князя Заславского, то я с горя и досады повешусь в саду на груше, — говорила баба Ганна, потому что перед ней так и маячили лавы, луга, сенокосы и шелковая наметка.
— Если ясновельможная панна Гризельда выйдет замуж за князя Вишневецкого, то и мы пойдем к Висле да утопимся с горя, — говорили девушки.
— По мне, так хоть топитесь, хоть вешайтесь, а я за князя Заславского отродясь не пойду: он не панич, а верно панна, переодевшаяся паничем. Иди, Ганна, лучше ты за него, раз он тебе так навис на глаза, — сказала Гризельда.
— А ты думаешь, я бы не пошла, если бы он меня сватал? Ей-богу, пошла бы! Была бы княгиней, похаживала бы по золотым покоям в Заславле да носила шелковые наметки и бархатные кунтуши.
— Ну уж! Хватит тебе думать о шелковых наметках. А я за князя Заславского все равно не пойду: он и белый, как панна, и красивый, но все будто заспанный. А князь Вишневецкий проворный, живой, разговорчивый, да еще и чернявый. Я люблю чернявых и смуглых, а не этих конопляных паничей.
— Да он же родом из казаков, из тех страшных казаков, что восстали против Польши и выгоняли польских панов с Украины; он для меня страшен, ей-богу, я его боюсь! Еще и тебя, Гризельда, или зарежет, или утопит там где-то в Днепре, — сказала баба Ганна, тяжело вздохнув. — Ой, Иисус-Мария! Спаси тебя от напасти!
— Ты уже стара, а все еще глупа: Вишневецкие княжеского рода, а не казацкого, их землям, селам, городам и деньгам счету нет, — сказала Гризельда.
Она взглянула в окно: в открытые ворота в дорогой карете въезжал король, а возле кареты гарцевал конь князя Иеремии. Иеремия увидел в окне Гризельду, в одно мгновение на скаку снял шапку с перьями, осыпанными бриллиантами, и поклонился.
Во дворце Замойского поднялась беготня. Старый Замойский поспешно вышел навстречу королю на крыльцо и приветствовал его на пороге.
— Ну что, мой дорогой и любезный пан канцлер! — сказал король, сев на канапе в светлице. — Я вот приехал к тебе с большим делом: приехал сватом. Князь Иеремия хочет сватать твою дочь Гризельду, а я вот взялся быть сватом: как будет дело? А может, откажешь нам? Или нет?
— Род и слава князей Вишневецких — это самый дорогой клейнод польской короны. Я, князь, необычайно рад принять тебя в зятья, и лучшего зятя для Гризельды нет во всей Польше, Литве и Украине, — сказал Замойский и подал князю Иеремии руку, да еще и трижды поцеловал его.
— Вот я и рад, что не пришлось мне ехать от тебя, любезный дорогой пан канцлер, ни с чем да еще и с покрасневшими от стыда щеками. А где же твоя дочь Гризельда?
Замойский позвал Гризельду. Она вошла спокойная и степенная и поприветствовала высоких гостей.
— Приехал я к тебе, Гризельда, сватом. Сватает тебя князь Иеремия. Пойдешь ли ты за него замуж или, может, имеешь на уме кого-нибудь другого? Какого-нибудь другого князя? А? — спросил у нее король.
— Не имею на уме никого другого, кроме князя Вишневецкого. Я пойду за него, — сказала Гризельда смело и спокойно.
Замойский тотчас велел подать кубки венгерского вина. Наполнили серебряные кубки. Король прежде всего выпил за молодую княгиню и за молодого жениха. Потом выпили за здоровье высокого свата. Король, бледный лицом и словно сонный и утомленный, разговорился со старым Замойским.
Иеремия сел рядом с Гризельдой и начал говорить с ней.
— Гризельда, моя любимая! Я думаю поселиться навсегда за Днепром, в Лубнах. Там заграничные мастера уже, верно, построили пышный дворец, достойный рода Вишневецких.