И ему почудилось, что перед ним возникла, будто из земли, древняя вакханка, освещённая жёлто-оранжевым небом, с дикими глазами, которая вот-вот обезумеет от любви. Он чувствовал, что и сам готов обезуметь от приливающей к сердцу любви.
Они взялись под руки и вернулись назад, вышли из тесной долинки на простор и пошли низом по берегу вдоль Роси. От Роси потянуло влагой и прохладой. Воздух над водой уже отсырел, и они почувствовали облегчение и словно сами немного отсырели, остыли. Миновав плотину и усадьбу, они пошли дальше тихим шагом и медленно двинулись под ивами и осинами над невысокими буграми берега Роси.
— Вот мы и напьёмся любви и счастья, пока ваш муж будет на гастролях. Но потом… — сказал Николаидос и не довёл разговор до конца.
— А потом будет то же самое. Мой муж не узнает о нашей любви. Никто не укажет ему на нас, разве, может, случайно он узнает от кого-то. Но… он так меня любит, что простит мне мою вину, если и узнает. Не глупа же я и не молоденькая, чтобы из-за этой нашей любви ни с того ни с сего прыгнуть со скалы в воду или как-нибудь иначе причинить себе смерть. Разве мало господ и дам и любят друг друга, и ухаживают, и обманывают один другого? Это житейское дело. Не бросать же мне из-за этого случая детей и дом и не бежать с вами куда-то далеко. А пренебречь и скрыть такое приятное чувство мне жаль. Я бы охотнее вас не любила, вас забыла, но наше сердце от нас не зависит, а мы зависим от него: оно правит нами, — сказала Софья Леонидовна.
— Что правда, то правда, — ответил Николаидос, ведя её под руку и обвив её стан своей длинной и гибкой, как берестовая ветка, рукой.
— Люди назовут нашу любовь преступлением или проступком, но это будет их ошибка. Мы провинимся только перед человеческим законом, а не перед своим сердцем, — сказала Софья Леонидовна, оправдывая свой поступок перед Николаидосом.
Она и не думала о том, что обманывает своего доброго доверчивого мужа, дав ему обещание быть ему верной женой.
Далеко они ушли на прогулке и всё разговаривали да миловались. Тропинка вилась лугами под ивами и лозами вдоль берега Роси. Они зашли в эти ивы и гуляли, пока на дворе совсем не стемнело, пока и звёзды не высыпали на небе. Николаидос опомнился, вспомнил, что ему пора спешить к поезду, повернул назад и, даже не заходя в комнаты, попрощался и покатил домой.
С того времени Николаидос дважды, а то и трижды в неделю приезжал к Литошевской с визитами. Они всегда долго гуляли по вечерам, часто ездили в местечко на торжок и бродили по торжку, чтобы и развлечь себя от скуки, и подольше побыть вместе. О них заговорило, их осудило и осмеяло всё местечко. Отголосок этих разговоров и осуждения быстро пошёл по всей округе, прежде всего и быстрее всего среди любопытных евреев, потом среди батюшек и помещиков, дошёл и до тех восьмерых оперных артистов, что были родом из этого уезда и двух соседних. Все порицали и судили Литошевскую, даже издевались над ней. Языками плели даже о том, чего и не было. Слух о дурной славе Литошевской долетел и до Киева. Почти все знали об этом романе Софьи Леонидовны, — только один её муж ничегошеньки не знал и не ведал: всем как-то было стыдно и неловко сказать ему об этом и открыть ему всё о его жене, о её шатком сердце и легкомысленном, нетвёрдом нраве.
V
Прошло недель пять. Литошевский прислал по почте на имя жены семь сотен карбованцев и велел начинать работы в усадьбе, да ещё и обещал вскоре прислать ещё несколько сотен карбованцев, потому что дела их артистического товарищества шли очень хорошо. Товарищество имело повсюду большой успех во всех немалых городах, чего и не ожидало.
Софья Леонидовна тотчас позвала на совет Николаидоса. Он сразу без промедления побежал в местечко, заказал на складах нужный лес и доски, нанял мастеров: плотников, столяров, жестянщиков и кровельщиков. Подрядчик сразу привёз лес и шалёвки. В усадьбе, не мешкая и не теряя времени, взялись за стройку. Софья Леонидовна, как человек без всякого вкуса и воображения и как человек практичный и хозяйственный, изменила свои прежние мечтательные замыслы. Вместо того чтобы ставить какие-то ненужные дачные киоски-побрякушки, она задумала поставить в конце цветника такой киоск, чтобы в нём помещались две кровати и чтобы там можно было летом даже ночевать. Посоветовавшись с местным архитектором, то есть с плотником Савкой Удивченко, и с местным декоратором Берном, она велела ставить в цветнике широкую платформу, а на ней более узкую постройку, высокую, на четыре угла, с дверью спереди и окном на торце, с плоской крышей, обведённой кругом штакетником.
Возле ворот вкопали два толстых столба. Над столбами Берко поставил полукругом как бы крышу, высокую и узкую. На этой арке, обшитой шалёвками, он понаделывал кругом и зубцов, и всяких вырезов, пустил двумя рядами посередине какие-то затейливые кружочки. Возле колодца Софья Леонидовна велела сложить по обе стороны как бы столбы из плоского камня, а на них положить полукругом сильно выпуклую дощатую крышу. Возле дома мастера заложили довольно большую залу с верандой, поставили столбы, связали их сверху стропилами, уложили подвалины. Работа словно горела в руках безработных в ту пору плотников и всяких мастеров.
Возле протока на болотце, внизу левады, Софья Леонидовна поставила копачей, чтобы выкопали полукругом топкое место и обложили берега дёрном. Она, не колеблясь, даже уступила кусочек огородной грядки: без сожаления велела уничтожить край картофельной и луковой грядки, несмотря на свою склонность к хозяйству.
Через две недели Литошевский прислал ещё пять сотен карбованцев. Дело товарищества и гастролей пошло так хорошо, как никогда. Софья Леонидовна, от природы поспешная и горячая, велела приставить больше плотников и ускорить работу. Кровельщики крыли крышу куликами, а плотники вместе с ними возводили стены и настилали пол. Софье Леонидовне захотелось закончить всю работу к возвращению мужа. Мастера поторопились и как-то всё же управились: постройка была невелика и даже мелка; работа при ней недолгая. Эта возня тянулась недолго. Залу сразу и проконопатили, и тут же мазальщицы обмазали её валками. Вальки на жаре быстро просохли, и мастера тотчас принялись штукатурить и белить вокруг. Маляр Берко поспешил раскрасить ворота и крышу над колодцем и над входом в погреб. И через недолгое время вся усадьба имела совсем иной вид, чем прежде.
— Вот удивится Флегонт Петрович, когда приедет! Наверное, не узнает своей усадьбы, — говорила Софья Леонидовна Николаидосу.
— А как приедет, то я ему утром устрою неожиданную овацию: сыграю серенаду или что-нибудь в этом роде, — вот увидите и сами подивитесь! — сказал с намёком Николаидос.
Прошло ещё несколько недель, и однажды под вечер Николаидос привёз с вокзала письмо к Литошевской. Литошевский писал, что он окончил свои гастроли, что их товарищество завершило объезд, заработало очень хорошо и что он уже выезжает домой.
И Софья Леонидовна, и Николаидос почему-то сразу будто опечалились: перестали разговаривать, приуныли и задумались. Эта неожиданная весть была обоим неприятна. У Софьи Леонидовны даже в душе похолодело. Николаидос уже освоился в усадьбе, будто это была уже его собственность, освоился в новой роли возле чужой жены. И ему показалось, что вот-вот приедет кто-то и вытолкнет его из дома. Для Литошевской эта измена мужу была не впервой. Но прежде она изменяла ему, так сказать, случайно, на ходу, будто на лету, от скуки во время мужниных гастролей. Но любовь к Николаидосу была глубже, искреннее и горячее, чем когда-либо прежде. Софья Леонидовна чувствовала, что вот-вот скоро приедет муж и станет помехой в её любви, в частых визитах Николаидоса.
Через несколько дней Флегонт Петрович приехал дневным поездом и, наняв извозчика Мошка, с нетерпением гнал домой. Захудалый тщедушный Мошко едва тащился на обречённых клячах. Подъехал артист к усадьбе, взглянул с холма на дом и от удивления вытаращил глаза: усадьба имела странный вид буддийской лавры на острове Цейлон, где хранится зуб Будды.
В конце цветника стоял будто широкий амвон в церкви или широченная подставка под улей. На этой подставке поднималось будто высоченное зернохранилище или недостроенная ветряная мельница без крыльев и без крыши, а больше всего — словно рамочный улей с плоской крышей. Жестянщик обил башню сверху жестью, а вокруг плоской крыши были поставлены низкие штакеты, выкрашенные зелёной краской с жёлтыми ободками сверху. Дверь в эту постройку походила на леток в улье. На самую крышу этого улья вилась узенькая лестница, которая будто болталась, прицепленная сбоку. Возле колодца серели будто столбы или будто стены, сложенные из необтёсанного крупного плоского камня, — и всё это в общем очень походило на циклопические сооружения ещё до Троянской войны у царя Агамемнона в Аргосе. Над кустами бузины и болиголова со стороны улицы высились новые ворота с высокими столбами, с высокой и широкой дугой наверху. Берко показал всю силу своего декоративного мастерства: понаделал зубцов сверху, вырезов снизу, утыкал доски тремя рядами кружочков, словно повесил на воротах три ряда бус. На бело-сизом фоне кружочки краснели и вправду словно три ряда хороших бус у девушки на шее. Зубцы были зелёные, вырезы были жёлто-оранжевые. Всё это было такое резкое, такое яркое, что невольно бросалось в глаза, будто кричало: смотрите все! Как красиво! Ой как красиво! Прямо глаза в себя втягивает!
— Чего это она понатыкала в усадьбе? — не выдержал Литошевский и произнёс эти слова вслух.
Извозчик оглянулся и усмехнулся. Очевидно, и ему всё это строительство казалось чудным, над которым уже посмеивались и издевались мещане и евреи.
— Ещё и понавесил Берко труб с жестяными крокодильими зубастыми головами, которые пораскрывали пасти на четыре стороны у этой индийской пагоды, — бормотал Литошевский будто сам себе.
— Эге, это Берко ставил этот будто иерусалимский Соломонов храм? — спросил он у извозчика.
Извозчик усмехнулся, взглянул на ворота, на пёстро и ярко раскрашенную крышу над колодцем и над входом в погреб и сказал: "Ой вей мир! Как красиво! Что Берко выдумает и сделает, то всё будет красиво и хорошо! О, это мастер незаурядный! Вот это штука! Ццц… А!"
Литошевский въехал во двор и только теперь увидел пристроенную к дому залу с верандой на четырёх столбиках.