Не пела надо мной мать нежных, жалобных песен – с детских лет я привык слушать звон оружия да гудение запорожских труб! Не расчёсывала мне ненька, не мыла головы – расчёсывали её густые терны да мелкие дожди. Не рассказывала родная мне тихих сказок – передо мной ревел Славута-Днепр! Не женскую ласку слышал я с детства, а строгий казацкий наказ!
– Зато они научили тебя, казак, той безграничной отваге, – с чувством произнесла Ганна, – которая возвысила тебя среди всех казаков.
– Так, панна, так! – воскликнул Богун, поднимаясь с лавки; глаза его загорелись молодой удалью, и неотразимо прекрасным стало его отважное лицо. – Они научили меня не дорожить жизнью и добывать казацкую славу. С тех пор нет страха в этой душе. Люблю я лететь в чайке под свист бури, чтобы ветер рвал парус в клочья, а мачта чертила по седой вершине волны. Люблю мчаться степью наперегонки с буйным ветром... Люблю лететь в толпу врагов впереди войска, гарцевать на кровавом пиру, заглядывать смерти в глаза и дразнить её безумной отвагой... – Богун остановился и перевёл дыхание; грудь его высоко вздымалась.
Бледные щёки Ганны покрыл лёгкий румянец; она засмотрелась на казака; Андрий, склонив голову, спал у её ног.
– Вот видишь, казак, вся душа твоя в воинском деле, – тихо сказала Ганна; но Богун горько перебил её:
– Так, панна... Но близких нет у меня никого.
– Ты говоришь о близких... – стремительно поднялась Ганна. – Что значат близкие люди, когда вся Украина протягивает к вам, к тебе руки? Что значат женские и детские слёзы, когда слёзы тысяч несчастных с воплями рвутся к вам?
– Клянусь Богом, ты говоришь правду. Так, – вскрикнул казак, не отводя от девушки восторженных глаз, – но есть ли где на целом свете такое дивное сердце, как у тебя, Ганна?
– Разве я одна? – вспыхнула Ганна. – Каждый должен положить сердце за родину...
– Да! Ты права, – поднял казак глаза к иконам, – всё это сердце – для родины, вся кровь до последней капли прольётся на погибель иудам-врагам!.. Но в эту минуту, – заговорил он тише, подходя к Ганне, – когда мне надо бежать отсюда, скрываться в пустынных ярах, бросаться в новую сечу, – в эту минуту, Ганна, нет у меня любящей руки, которая обняла бы казацкую голову, положила бы на неё благочестивый крест!..
Богун стоял перед Ганной, и его отважное, закалённое в боях лицо было в эту минуту грустным, а глаза смотрели печально и мягко.
Ганна тихо подняла на него свои серьёзные влажные очи.
Вдруг в дубовые ворота ограды раздалось несколько дерзких, поспешных ударов... Ганна вздрогнула и застыла на месте... Богун обнажил саблю... Послышался короткий топот. Кто-то поспешно взбежал на порог. Распахнулась дубовая дверь: на пороге стоял Ахметка, бледный, измученный, с комьями грязи на жупане и на лице.
– Спасайте! – крикнул он прерывающимся голосом. – Батька схвачен... Заключён в Кодаке!
6
У коронного гетмана, каштеляна Краковского, Станислава Конецпольского, в его старостинском замке, в Чигирине, идёт большое пиршество. Гости размещены по достоинству в разных покоях, а самая отборная знать собралась в трапезной светлице. Комната эта была отделана с чрезвычайной роскошью: для этого гетман пригласил знаменитых волошских мастеров. Довольно просторная комната с тремя высокими стрельчатыми окнами вся была отделана дубом, ясенем и ещё каким-то заморским, диковинным деревом; высокий потолок крест-накрест пересекали частые резные дубовые балки; образовавшиеся между ними квадраты блестели полированным светлым ясенем с причудливыми резными бордюрами, фестонами и рельефными наугольниками, а посреди каждого квадрата висела искусно вырезанная из розового дерева виноградная гроздь. Стены тоже были обиты ясенем так гладко, что даже пазов не было заметно, и отливали нежным палевым мрамором. Вверху вдоль стен широким бордюром тянулся барельеф из тёмного дуба, изображавший гирлянды фруктов, перевитые виноградной лозой. По стенам на ясень были наложены продолговатые медальоны из дорогого ореха, украшенные сверху гербами; на медальонах художественно изображались мозаикой из цветного дерева охотничьи сцены. Между этими медальонами торчали головы лосей, косуль и кабанов. Пол был искусно выложен узором из разноцветных изразцов. С потолка спускались две люстры, тоже выточенные из дуба, а в четырёх углах стояли медвежьи чучела со свечниками в лапах. На дверях и окнах висели тяжёлые штофные занавеси тёмно-бронзового цвета.
Посреди трапезной светлицы стоял длинный стол, накрытый пятью белоснежными скатертями, подобранными фестонами так искусно, что все они сразу бросались в глаза и давали гостям понять, что обед будет состоять из пяти перемен. На столе блестела всякая серебряная и золотая посуда затейливых форм с барельефами шаловливых похождений богов; посреди стола в вычурных хрустальных сосудах пенилось чёрное пиво и искрился оранжевый лёгкий мёд, а между ними вперемешку стояли золотые кувшины с тонкими длинными горлышками; они были украшены пёстрой эмалью в восточном вкусе и наполнены водкой, настоянной на листьях, кореньях, травах и пряностях. Вина ещё не было: в старину его подавали уже после обеда, вместо десерта.
В люстрах горели восковые свечи; у медведей в лапах тоже пылали свечники, а на столе стояли ещё три массивных золотых канделябра со множеством зажжённых свечей. Пламя их колебалось, трепетало на полированных стенах, лучилось в золотых кувшинах и кубках и сверкало алмазами в гранях хрусталя.
За столами, на дубовых стульях с высокими спинками, увенчанными резными гербами, восседало именитое, титулованное панство, а вокруг столов шумно суетилась многочисленная прислуга, за которой наблюдал почтенный согбенный дворецкий. Возле каждого вельможного пана стоял за спиной ещё один приближённый клеврет, а под столами и между прислугой шныряли собаки – и густопсовые, и волкодавы, и медвежатники.
На среднем, хозяйском месте сидел сам хозяин, выглядевший теперь ещё более моложавым и свежим; по правую руку от него почётнейшее место занял князь Вишневецкий, а по левую – патер Дембович, худая, жёлтая фигура в чёрной сутане. За князем сидел молодой щёголь, князь Любомирский{75}, далее – тучный князь Корецкий{76} средних лет, комиссар запорожских войск Пётр Комаровский{77} и инженер Боплан; за патером сидели: серьёзный и симпатичный воевода пан Калиновский{78}, пожилой черниговский подкоморий Адам Кисель{79} со слащавой улыбкой, изрытый оспой Чарнецкий{80}, ротмистр Радзиевский{81} и другая вельможная шляхта, удостоенная почётного места за этим столом. Теперь одежда на всех сотрапезниках играла яркостью цветов венецианского бархата, турецкого блаватаса, московского златоглава, блистала золотом, искусным шитьём, сверкала драгоценными камнями на запястьях. Шум стоял необычайный в этом трапезном покое: паны спорили, бряцали оружием; слуги толкались, роняли посуду и громко ругались; собаки рычали и грызлись за брошенные со стола куски.
На столе вовсе не было наших современных горячих щей, борщей, супов и т. д., а грудами были навалены на серебряных полумисках и мисках всякого рода и приготовления мясо, медвежьи и вепрьи окорока, поросята, маринованная буженина, отварная в острой чесночной подливке баранина, воловьи языки под сливами, курятина под шафраном и сало. Гости руками тянули облюбованные куски на свои тарелки и расправлялись с ними при помощи ножа, а чаще – пальцев; недоеденные куски бросали собакам, а лишние передавали своим клевретам.
– Что же это, дорогие гости мои, вельможное панство, келихов, то есть чар, вы не трогаете? – приветливо обратился ко всем гостеприимный хозяин. – "Век наш короток, выпьем водки".
– Правда, правда! – отозвались кругом. – За здоровье ясновельможного пана гетмана и каштеляна! – келихи поднялись вверх.
– И за ваше, пышное панство, – улыбнулся всем хозяин и осушил солидную чару. – Что же князь не делает чести моим поварам?
– Да я, ясновельможный пан Краковский, плохой едок... А его гетманская мосць ещё не знает, какой результат последует в сейме по петиции казаков?
– Вероятно, откажут.
– А нам на сеймиках нужно подготовить...
– Конечно... Но отведай, князь, веприны, – подложил два куска Конецпольский, – поросятина сама себя хвалит... А ваша велебность?
– Я занялся буженинкой, ясновельможный гетман: не хлебом единым...
– А пан подкоморий что же так плох? – обратился хозяин и к Киселю.
– Внимание ясновельможного пана гетмана дороже для меня всех яств, – сладко ответил тот, – подобно источнику в пустыне, оно насыщает душу величием чести, а сердце – преданнейшими чувствами к ясной мосци...
– Спасибо, пан; однако нельзя же обижать и утробу.
– Она, ваша ясновельможность, не будет забыта: в гетманском замке изобилие неисчерпаемо, а панское гостеприимство и щедроты известны на всю Корону.
Вишневецкий поморщился от таких хвалебных гимнов хозяину и, бросив презрительный взгляд в сторону Киселя, обратился к Любомирскому, который в это время кормил собаку.
– Отличная борзая! Где его княжья мосць добыл такую?
– У одного мурзы, князь; пёс берёт волка с налёту... По силе и быстроте не имеет соперника.
– Но... – откинулся назад Вишневецкий и подкрутил ус, – князь ещё не знает моей псарни... А любопытно, что взял за пса мурза?
– Пустое – двадцать хлопок на выбор.
– Ай-ай, – укоризненно покачал головой Конецпольский, – какое пренебрежение к прекрасному полу!
– Прекрасный пол? Ха-ха! – разразился смехом князь Любомирский. – Пан гетман обижает наших дам, называя так подлое быдло.
– Князь ещё молод, и в этом случае опытность, конечно, за мной: булка может приесться, и вместо неё изредка кусок ржаного хлеба бывает превкусен... Не правда ли, панове?
– Правда, правда! – оживились многие, а патер, вспыхнув, скромно и невинно опустил очи долу.
Шум, крики, хохот и плоские остроты перемешались со стуком стульев и звоном стаканов.
Конецпольский задумался; Кисель вздохнул, а Радзиевский, пожав плечами, тихим шёпотом обратился к соседу.
Первую скатерть сняли, а на чистую вторую принесли и расставили рыбные блюда: в серебряном массивном корыте, на пряном гарнире, угрюмо лежал осётр;
в позолоченных фигурных лоханках пышилась и парилась стерлядь; на полумисках, в сладкой красной фруктовой подливке, важно оттопыривали бока карпы; на больших сковородах нежились в подрумяненной сметане караси, а на длинной изразцовой доске лежала огромная щука, фаршированная по-иудейски.
– Ясное панство, – угощал радушный хозяин, который и сам любил покушать, – обратите внимание на это чудовище, – указал он на осетра, – гость из Кодака; теперь у меня их там ловят и в бочках доставляют сюда живьём.
– Попробуем, попробуем, – раздались голоса, – этого казацкого быдла!..
– Присмирело, небось, ударившись о кодацкие стены, – заметил комиссар Комаровский.
– О, certainement!{82} Они отшибут себе хвост, – самодовольно добавил Боплан.
– А бесхвостые попадут в гетманские бочки, – сверкнул зелёными глазами Чарнецкий.
– И послужат лишь для утучнения шляхетских телес, – подмигнул Любомирский Корецкому, уписывавшему осетра.
– Ха-ха-ха! Браво, браво, князь! – загремело кругом.