к меньшей братии... Она за это воздаст нам сторицей. Теперь открывается, вельможное панство, новая Америка... В недрах этих земель, не ведавших железа, кроются неисчерпаемые животворные силы... И если эти пространства заселятся нашим трудолюбивым народом, то широкими реками потекут к нам млеко и мёд.
– Вельможный пан прав – эта мысль должна руководить всеми нами! – дружно заговорила шляхта, затронутая в своих интересах.
– Она заботит меня, – заметил Конецпольский, – а равно и Корону.
– Разумеется, теперь вельможной шляхте нужно захватывать пустоши, – отозвался Чарнецкий, – и заселять их хлопами.
– Пся крев! – снова вскрикнул Ярема, теряя самообладание. – Расплаживать этих схизматов{88}?
– О, sancta veritas!{89} – всплеснул руками патер, молитвенно сложив их. – Неверные схизматы не могут быть ни гражданами, ни защитниками Речи Посполитой, матери верных святейшему престолу сынов, носительницы благодатного святого католицизма, – не могут, ибо в глубине души, пока не примут латинства, они враги ей и с радостью могут продать её всякому.
– Ещё бы! – Ярема с шумом отодвинулся от стола.
– Велебный отче! – обратился Кисель к патеру, взволнованный и оскорблённый. – Называя всех схизматов неверными сынами отечества, вы оскорбляете большую половину его подданных и оскорбляете невинно! – возвысил он голос. – Во мне горит и чувство личной обиды, и чувство любви к великому отечеству, которое вы желаете разорвать на два стана. Я ручаюсь седой головой, что этой вражды между народами нет, а создают и разжигают её служители алтаря кроткого и милосердного Бога.
Послышались глухие, враждебные возгласы: "Ого, схизмат!"
– Да, я схизмат, я сын греческого благочестия, – смело окинул всех глазами черниговский подкоморий, – и не изменю, как другие, вере моих предков.
При этом слове князь Ярема, словно ужаленный, вскинулся, схватившись за эфес сабли.
– Не изменю! – почти вскрикнул Кисель. – Но я искренне люблю нашу общую мать – Речь Посполитую, люблю, может быть, больше, чем вы! Да, я желаю ей мира, спокойствия, процветания, блага. Как солнце одно для земли, так и Бог един для вселенной; как солнце одинаково светит добрым и злым и всех согревает, так и Творец небесный есть источник лишь милосердия и любви. Как же мы можем призывать всесвятое имя Его на вражду и на брань против братьев?
– Ради спасения заблудших овец, – смиренно возразил патер, – и ради снискания им Царствия Небесного...
– Не заботьтесь, велебный отче, о чужих душах: пусть каждая сама о себе печётся!
– О, слепое упорство! – патер высоко воздел руки и опустил на грудь отяжелевшую от вина голову.
– Панове! – воскликнул взволнованным голосом Кисель. – Святейшие иерархи молятся о братском примирении христиан, а мы насилием, на радость сатане, сеем злобу. Из великой мысли братского единения церквей создаём варварскую, ненавистную тиранию.
– Огнём и мечом! – вскочил с места Ярема, ударив саблей о пол; удар был так бешен, что ближайший кувшин с малагой упал, разлив по скатерти драгоценную влагу. – Довольно я здесь наслушался кощунств над моей святой верой и обид величию моей отчизны!
Сдержанная злоба теперь сорвалась с удил и с пеной и свистом вырывалась сквозь посиневшие губы; по лицу Яремы пробегали молнии, глаза сверкали фанатическим огнём, рука была готова обнажить меч. Все невольно отшатнулись от стола; некоторые схватились за сабли, и только головы немногих уже бесчувственно лежали на столе.
– Конечно, панове, вам дороже всего своя шкура, – побагровел Вишневецкий, причём пятна на его лице сделались синими, – оттого вы и слушаете искушения. А я вот клянусь, – поднял он правую руку, – или все церкви в своих маетностях обращу в костёлы, или пройдусь огнём и мечом по схизматам, приглашу вместо них на свои земли поляков, немцев, жидов; но ни один схизматский колокол не зазвонит в моих владениях!
– И за сей подвиг святейший отец отпустит все грехи твои, князь, – с умилением провозгласил патер, подняв очи горе.
А князь порывисто продолжал. В религиозном экстазе его стальной голос смягчился, и в сухих глазах заблестела влага.
– Теперь, сломив врага, позаботимся сначала, панове, не о своей утробе, а о благе великой нашей католической церкви, которая одна только может сплотить нашу отчизну. Отбросим же личные выгоды и соблазны, а употребим все наши усилия на расчищение путей в дебрях схизмы, чтобы могли по ним проникнуть из Рима лучи и озарить светом заблудших; только тогда водворится золотой мир, только тогда отдохнёт наша отчизна.
– Благословенно чрево, родившее тебя, князь, – с пафосом сказал патер, набожно воздев руки. – Сам святейший отец преклонился бы перед священным огнём, пылающим в твоём доблестном сердце. Да будет оно благословенно вовеки! – возложил он руки на склонённую голову Вишневецкого.
– Клянусь! – произнёс тот дрогнувшим голосом, обнажив драгоценную саблю. – Это сердце и меч принадлежат лишь моей вере и отчизне, которую я с ней сливаю, и я не остановлюсь ни перед чем ради торжества их славы.
– Amen! – торжественно заключил патер.
Настало тяжёлое молчание. Все были подавлены грозной минутой и не заметили, как тревожно вышел из комнаты дворецкий.
Иеремия тяжело опустился на стул и, склонив голову на руку, устремил куда-то пронзительный взгляд. По лицу его пробегали судороги: видно было, что он страдает от пожиравшего его внутреннего огня.
Длилась минута тяжёлого молчания. Дикий, мрачный, но искренний фанатизм князя лёг на всех неотразимой, подавляющей тяжестью и разбил игривое настроение; те, кто не разделял такой демонской злобы во имя Христа, были огорчены этой выходкой, а разделявшие находили её во всяком случае неуместной и расстраивающей общее веселье... Все чувствовали себя как-то неловко и желали избавиться от гнетущего замешательства...
Вошёл дворецкий и доложил, что какая-то панна настоятельно желает видеть ясновельможного гетмана.
– Меня? – очнулся и удивился гетман. – Панна?
– Это любопытный сюрприз, – улыбнулся князь Любомирский.
Послышался сдержанный смех. Все лица сразу оживились, обрадовавшись случаю, который мог вернуть утраченное расположение духа, да к тому же случаю весьма пикантному.
– Да ты сказал ли этой панне, что я теперь занят и никого по делам не принимаю? У меня такие дорогие гости, – искусственно раздражался Конецпольский, желая подчеркнуть особое своё уважение к сотрапезникам.
– Сказывал, ваша гетманская милость; но панна просто гвалтом желает явиться к его мосци.
– Что такое? – растерялся даже Конецпольский.
– Не смущайтесь, ваша мосць, пан Краковский. Мы не помешаем... Ведь правда, ясное панство, – ехидно подмигнул всем Любомирский, – мы можем на некоторое время отпустить пана гетмана в отдельный покой, для приятных дел службы. Обязанность, видимо, неотложная! Ну, а мы здесь, панове, совершим возлияние богине Киприде 64, да ниспошлёт она и кудрям серебристым...
– Долгие годы сладостной жизни! – подхватило большинство вновь развеселившихся собутыльников.
– Благодарю, пышные гости, – таинственно и самодовольно улыбнулся Конецпольский, даже кстати покраснев, как ему показалось. – Но здесь я предвижу, так сказать, не шалость проказника-божка, да... а нечто другое, и в доказательство приму эту панну при вас... Введи просительницу сюда, – приказал он дворецкому.
– Браво, браво! – встрепенулись многие и начали молодцевато приводить в порядок костюм, оружие, волосы, усы.
– Это десерт нам, панове, – хищно потёр руки Корецкий.
– Благовестница – блондинка, непременно блондинка, – заметил ротмистр, поправляя костюм, весь залитый бархатом и золотом, – с глазами небесного цвета и ангельским взором, – divina, caelesta{90}.
– Слово гонору, – возразил, подкручивая усики, бледный шляхтич с заспанным лицом, – шатенка, мягкая, сочная, как груша-глива.
– Нет, пан, на заклад – блондинка!
– Шатенка, як маму кохам, на что угодно.
– Стойте, панове, – вмешался князь Любомирский, – я помирю вас: ни то ни другое, а жгучая брюнетка с огнём, украденным у солнца, – таков должен быть выбор ясновельможного гетмана.
– Браво, браво! – захлопал Корецкий. – За неувядаемую силу Эрота и за торжество вечной любви!
– Виват! – кубки поднялись вверх под весёлый хохот и радостные восклицания; последние заставили вздрогнуть и уже было задремавшего патера.
В это время дворецкий остановился в дверях, отдёрнув портьеру, и на тёмно-бронзовом фоне появилась стройная женская фигура с чрезвычайно бледным лицом и огромными выразительными глазами; из-под чёрных ресниц они теперь горели агатом, а в выражении их отражалось столько тревоги и скорби, что игривое настроение небрежно разместившейся группы сразу оборвалось.
– Чем могу служить панне? – вежливо привстал Конецпольский и сделал пухлой рукой жест, приглашавший её сесть. – И с кем имею честь...
– Я сестра сотника Золотаренко... Живу теперь в родной мне семье войскового писаря Богдана Хмельницкого, – отрывисто промолвила она, высоко вздымая стройную грудь и немного щурясь от сильного блеска свечей; она стояла неподвижно, как статуя, не заметив гетманского жеста или не желая воспользоваться его приглашением.
– Золотаренко... Золотаренко... – почесал себе переносье гетман. – Помню: из Золотоноши? Да, так, так. Ну, я слушаю панну.
– Простите, что я прервала ваш пир, – несколько оправилась Ганна, – но меня сюда привели... – запиналась она, – возмутительная несправедливость и грубое насилие, что творится в славной Речи Посполитой над доблестными гражданами и верными вашей гетманской милости слугами...
– Где? Что? Над кем? – спросил встревоженный гетман.
Князь Ярема тоже очнулся и остановил на бледной панне
свой взгляд. Гости переглянулись и совсем присмирели.
– В Кодаке, над войсковым панским писарем: тотчас после отъезда вашей гетманской милости Богдана Хмельницкого комендант арестовал и бросил связанным в подземелье, как какого-нибудь неверного поганца или как пса! – её голос уже звучал громче, и в нём струной дрожало чувство оскорблённого достоинства.
– За что? По какому праву? – разом спросили князь Ярема и гетман.
– Ни по какому и ни за что! – ответила панна Ганна, всё больше и больше воодушевляясь. – И сам комендант не сказал дядьке причины, да и не мог; разве вельможный пан гетман и ясный князь не знают этого доблестного рыцаря? Он предан отчизне и шляхетному панству...