а колода только никчемная, да и все! Хорошо, что тебя Бог послал...
– Тетушка, – подошла и поцеловала руку Богданихи Ганна, – к чему такие печальные думки? Еще выздоровеете...
– Нет, моя квиточка, – погладила она по щеке Ганну, – не вставать мне... А жить так – калекой, колодой – эх, как тяжко и нудно! Сама я себе надоела... Свет только заступаю. Когда бы Господь смиловался да принял меня к себе... и мне бы легче было, да и всем.
– Господи! Да что же вы такое, тетушка? – всплеснула Ганна руками, и из очей ее брызнули слезы.
– Я обидела тебя?! Серденько, рыбонька! – прижала она к своей груди Ганну. – Я тебя так люблю, и его, и всех... я от щирого сердца, из любви, без всякой думки, жалеючи, – вздохнула она и добавила: – Скажи, однако, чтобы внесли меня: пора!
Ганна подошла к черному крылечку, отдала приказание прислуге, а сама быстро удалилась в темную липовую прогалинку и, усевшись на пень, дала волю слезам. Она сама не знала, почему они, крупные, катились и катились из глаз. То ли ей бесконечно жаль было беспомощной страдалицы, давно пережившей свое счастье, то ли больно оттого, что та самоотверженно уступала свое место другой, то ли страшно было за Богдана, за родину?
Обрывочно и бурно налетали на нее думы, но разобраться в них она не могла; она чувствовала только, что любит здесь всех, а Богдана боготворит и верит в его могучую силу. Она знала, что в молитвах своих о близких первым всегда поминала его... Да, как от тревоги по нем болит сердце, как оно приросло здесь ко всему, прикипело!..
Ганна сидит, сцепив на коленях руки, и смотрит в темнеющую глубину леса. Лицо ее, бледное, словно мраморное, как бы застыло; на нем палевыми и лиловыми пятнышками лежат тени от листьев, и только на длинной реснице жемчужиной дрожит слеза.
Вдруг лицо ее вспыхнуло... побледнело, и она вся двинулась вперед и застыла в порыве...
Перед ней стоял Богун. Темная керея падала вокруг его могучей и статной фигуры; шапка была надвинута низко на черные брови и придавала необычайно красивому лицу энергию и удаль; но выражение его не предвещало ничего доброго. Весь пожелтевший сад горел теперь червонным золотом под огненными лучами заходящего солнца, и на этом ярком фоне темным силуэтом стоял перед Ганной казак. Она хотела броситься к нему, хотела задать ему тысячу вопросов; но мрачный вид казака поднял в ее душе страшное предчувствие: боязнь истины сжала ей горло. Ганна хотела сказать слово, и слово не шло у нее с языка. Богун видел, как побледнела при виде его Ганна, как расширились ее глаза, как занемела она вся, протянув к нему руки... У него почему-то особенно дрогнуло сердце, и он не решался заговорить. Прошло несколько минут тяжелого молчания. Наконец Ганна овладела собой.
– Жив? В плен взят? Убит? – едва смогла она выговорить несколько рвущихся слов.
– Не знаю, панно; я сам спешил к тебе расспросить о нем.
– Боже! – всплеснула Ганна руками. – Но ведь он был там? Был?
– Да, и оказал нам рыцарскую услугу, а потом... – остановился он.
– Потом? – перебила его Ганна, до боли сжимая руки.
– Он незаметно исчез... уехал... говорят, к Днепру.
При этих словах Ганна вдруг почувствовала, что с груди у нее точно камень свалился, и страшная слабость, такая слабость, что Ганна должна была снова опуститься на пень, охватила все ее существо.
– Матерь Божья, слава тебе, слава тебе! – прошептала она упавшим голосом, чувствуя, как набегают ей на глаза теплые слезы, – значит, спасся, уехал в Кодак...
Снова наступило молчание. Наконец Ганна отерла глаза и обратилась к Богуну, еще смущенная своими слезами:
– Прости мне, казаче, минутную женскую слабость; страх за Богдана, за нашего оборонца... вызвал слезы на эти глаза... Но скажи мне: отовсюду доходят тревожные слухи... Что случилось? Каким образом ты здесь? Как наши бойцы? Снята ли осада?
– Увы! – горько вырвалось у казака. – Там погибло все...
Ганна схватилась рукой за голову и отшатнулась назад.
Упало страшное слово, и никто не решался прервать наступившего оцепенения. Наконец Богун заговорил горячо и бурно:
– Да, погибло все... Но не приди этот дьявол Ярема, клянусь тебе, панно, не стоял бы я так перед тобой...
Про Голтвянскую битву ты, верно, слыхала. О, как разбили мы польного гетмана! Надо было видеть, как бежали обезумевшие от страха ляхи! Под Лубнами наш гетман снова дает им битву. Бой длился целый день; победа клонилась на нашу сторону, и если мы не победили, то только из-за реестровых казаков. Будь трижды проклят тот день и час, когда довелось мне это увидеть! – вскрикнул он, сжимая руку. – Братья шли против братьев! И мужество их, иуд проклятых, казалось, возрастало еще больше при виде братней крови!
Ганна тихо простонала и закрыла лицо руками.
– Но Бог справедлив, – продолжал казак еще горячее, – и не дал им в руки победы! Мы двинулись дальше, ожидая отовсюду вспомогательных войск, а польный гетман Потоцкий послал к Яреме. К нам шел Путивлец... Ты знаешь его, панно, – славный был, верный казак, и доблести великой, и тяжелой руки. Его настигает Потоцкий, окружает со всех сторон. Долго сражались казаки, долго отбивались – один против двадцати врагов! Но видит Путивлец – не хватает силы ни пробиться, ни устоять... Он пишет к польному гетману и просит пощады. Гетман дает рыцарское, гоноровое слово – всех отпустить безнаказанно, если падет его, атамана, голова! О панно... ты же знаешь его, славного Путивльца... Он собирает на раду всех и решает сам предать себя в руки гетмана ради братьев. Все хотят умереть вместе, разом... но он требует, что для борьбы, для родины они должны купить себе жизнь... и пошел! Да, если бы ты видела, как заплакали вокруг казаки, прощаясь со своим батькой, – слезы не перестали бы до самой смерти орошать твои очи! А гетман, – сам сатана устыдился бы такой подлости, пусть не знают дети его счастья, пусть сын его не увидит рыцарской славы вовеки, – как он свое гоноровое, гетманское слово сдержал! Когда погиб славный Путивлец и казаки положили оружие, гетман велел окружить жолнерами беззащитных бойцов... и перебил, слышишь, панно, перебил всех до единого!
Сдавленный крик послышался со стороны Ганны; но Богун не слышал его и продолжал все горячее и горячее.
– Приходит к нам Иеремия, дикий волк, чующий носом казацкую кровь, и всех союзников наших перехватывает...
Ранен Скидан... Погиб Сикирявый... Бордюг! Мы уходим, панно, но не бежим, нет, а идем такой оборонной рукой, что ляхам не удается приблизиться к нам. О, если бы ты видела, как от бешенства бледнел Ярема, получая отовсюду железный отпор! Но мы окапываемся, становимся табором около Старицы... Поляки открывают штурм: сам Ярема ломает крылья своих гусар о наши возы. С пеной у рта бросается он с тяжелой гусарией и стремительной драгуней на наш табор; но сколько ни налетал этот дьявол, прорваться и разорвать наш лагерь ему не удалось. Тогда они выстроили громадные валы и втащили на них пушки; ядра их стали достигать середины нашего табора. Мы сузили его и окопались валами. Они давай томить нас штурмами, но мы их перехитрили: ночью отряд отчаянных удальцов вырвался из лагеря... Мы смешались с реестровыми и узнаем польский военный пароль... Бросаемся к их окопам. "Есть ли язык?" – спрашивает нас часовой. "Есть, – отвечаем мы, – больше, чем надобно вам", – и кидаемся к их пушкам... Тревога поднимается во вражьем стане; но, клянусь, пока они прибежали, мы заклепали их пушкам затравки навеки!
Лицо казака загорелось молодой удалью, и нельзя было не заглядеться на эту могучую красоту.
– Но что делает от бессильной злобы сам польный гетман? – продолжал он, заскрежетав зубами. – Будь он проклят, собака, на веки веков! Посылает войска и на семь верст в окружности выжигает все до тла, без жалости губит всех – стариков, женщин, неповинных детей... Зарева от пожаров стоят перед нами... Простой народ бежит к нам в табор и приносит вопли и стоны невинных людей... А мы, – вскрикнул он, встряхнув так сильно молодое дерево, что листья посыпались вокруг, – мы не можем броситься из табора и растерзать этого страшного пса, эту шипящую гадину на тысячи кусков!
– Боже, Боже! – со слезами вырвалось у Ганны. – Ты же видишь все и молчишь...
– Да, панно, – продолжал Богун, – этот зверюга с аспидом Яремой пролили потоки невинной крови, но нас не сломили. Они открыли самую свирепую осаду: к нам не допускали никого, а к ним все прибывали и прибывали свежие запасы и войска; от ржания их коней у нас не слышно было голоса друг друга. В таборе поднялся голод; его увеличивали прибывавшие массы люда, спасавшегося от убийц и грабителей. Эти несчастные в конце концов нас и погубили. На все просьбы и уступки Гуни – он только молил за казачьи права и за пощаду невинных – эти псы отвечали лишь усиленными штурмами, и, клянусь честью казацкой, каждый штурм стоил им дорого и не давал ни пяди земли! Но голод одолел не нас, а эту несчастную непривычную голытьбу. Она начала роптать, что дальнейшее сопротивление – безумство, что оно вызовет лишь большую месть, и просила, требовала, чтобы мы сдались на вельможную милость. Мы возмущались, сопротивлялись, но черная рада так и порешила. Не отстоял своей воли на ней Гуня: побоялся, очевидно, измены, выдачи старшин, а потому кто рискнул своею буйной головой прорваться сквозь цепь врагов, тот не подчинился раде; остальные же сдались на панскую милость.
Казак замолчал. Молча стояла и Ганна, с лицом бледным, словно за одно мгновение исхудавшим, с широко раскрытыми глазами, с ужасом глядящими в темнеющую даль.
С дальних болот подымался сероватый туман, тишину прерывал только тоскливый стон ночной птицы; тихо падал с ветвей влажный отяжелевший лист.
– Что делать? Что делать? – едва слышно слетело с побелевших губ Ганны. – Неужели погибло все?
– Нет, – вскрикнул Богун, энергически хватаясь за саблю, и глаза его сверкнули молнией, – им не согнуть нас! Мы ищем Богдана... посоветоваться... написать петицию к королю. Покуда еще осталась хоть капля казацкой крови, борьба будет идти не на жизнь, а на смерть!
– На смерть! На смерть! – лихорадочно подхватила за ним Ганна, поднимая к небу руки. – И Бог от нас не отступится!..
По широким ступеням крыльца Ганна с Богуном поднялись в дом.