Стон один только и раздается у матери-Украины... Пой, старче Божий, – бросил он в руку деда червонец, – пой только такие песни, какие рвали бы наше сердце на части и превращали слезы в кровавую месть!
– Богун! – крикнул Кривонос и заключил юношу в свои широкие объятия.
5
Роскошная усадьба у войскового писаря пана Хмельницкого! На отлогом пригорке стоит шляхетский дом. Высокая крыша его покрыта узорчатым гонтом, играющим на солнце золотистыми отливами ясеня; на самом гребне крыши и по ребрам ее наложен из того же гонта зубчатый бордюр; посередине ее, со двора, далеко выступает вперед навес над ганком – крылечком, а с другой стороны, к саду, такой же навес, только поднятый выше, прикрывает небольшой мезонин; навесы заканчиваются плоским зашелеванным отрубом с окошечком и поддерживаются толстыми колоннами; последние опираются на широкие террасы – рундуки, огражденные по сторонам точеной балюстрадой. Дом невысок, но обширен; стены его обвальцованы и обмазаны глиной так гладко, что и со штукатуркой поспорят, а выбелены – словно снег блестят и виднеются даже с Чигиринского замка. На крыше возвышаются две фигурные белые трубы. Окна в доме небольшие, и при каждом – двухстворчатые ставни; ставни и наличники окрашены в яркую зеленую краску, а по ней мумией проведены красные линии и кружки, изображающие, вероятно, цветы; на колоннах, тоже по зеленому фону, искусно выведены мумией хитрые завитки, а балюстрада вся выкрашена ярким суриком. Внизу, вокруг дома, идет широкая завалинка, блистающая желтой охрой с синим бордюром вверху... Да, таким домом можно было бы похвастать и в Чигирине!
Двор у пана писаря широкий, зеленый. В центре его вырыт колодец; сруб над ним затейливо выложен из липовых досок; возле сруба высокая соха, а к верхней распорке ее привешен на поршне длинный, качающийся рычаг – журавель, с прикрепленным к нему на висячем шесте ушатом – цебром. По краям двора стоят всякого рода хозяйские постройки – амбары, сараи, стайни, людские хаты и кухни; все они выстроены по-старосветски, прочно, из дубовых бревен; крыши на них крыты мелким тростником под щетку, с красивыми загривками и острижками; одна только рубленая комора покрыта, как и дом, гонтом. Направо, за коморой и амбарами, возвышается и господствует над всеми постройками широчайшая крыша клуни, доходящая почти до самой земли; вокруг нее рядами стоят длинные скирды и пузатенькие стожки всякого хлеба, отливая разными оттенками золота, – от светло-палевого жита до темно-красной гречихи. Первый двор обнесен решеткой с вычурными воротами, а вокруг всей усадьбы вырыт широкий и глубокий ров, с довольно порядочным валом, огражденным двойным дубовым частоколом; это маленькое укрепление замыкается дубовой же, окованной железом брамой – необходимая осторожность для тех смутных времен.
Но не этим славится усадьба Хмельницкого, а славится она дорогим и роскошнейшим садом, заведенным еще покойным отцом Богдана, Михайлом... И сад этот вырос на чудо, на славу, – такого до самого Киева не было слышно! И чего только в этом саду не родилось! Яблоки всяких сортов – белые, нежные папировки, сочные, с легким румянцем, ружовки, большие зеленоватые оливки и темно-красные широкие цыганки; груши чудного вкуса – и краснобочки, и плахтянки, и бергамоты, и зимовки, и глывы... А сливы какие – зеленые, желтые, красные, сизые... а терн, а черешни, а вишни, а всякая еще мелкая ягода?.. Господи! И не сосчитать, и не перепробовать всего!
Раскинулся этот сад широко по волнистым пригоркам и надвинулся кудрявой зеленью к речке. Перед домом лежит небольшая полукруглая площадка; на ней посередине высоко поднялся вершиной и просторно раскинулся ветвями могучий столетний дуб; вокруг него разбросаны нехитрые цветники – просто гряды со всевозможными цветами: царской бородкой, гвоздиками, чернобровцами, зарей, аксамитками, горошком и обязательными кустами шиповника, высоко поднимавшего свои унизанные алыми и розовыми цветами стебли. Все гряды окаймлены бордюрами из барвинка, любистка, канупера и непременных васильков. Справа и слева обнимают цветник кусты роз и сирени, а вдоль стены у дома рядком стоит кудрявая и нарядная, в красных гроздьях, рябина. За площадкой, уже к левой части дома, высокой темной стеной надвинулся целый гай – отрубной лесок, к которому примкнул разведенный сад. Прихотливыми группами выступают впереди ветвистые липы, за ними прячутся светлые, широколиственные клены, между которыми темнеют мрачные, раскидистые дубы, а над волнистыми вершинами лесной шири особняком вырезываются вверх – то стройный, кокетливый явор, то светлый, радостный ясень. От этого задумчиво шумящего леса веет мрачной глушью и дикой прелестью, а разбегающийся широко и просторно сравнительно низкий фруктовый сад производит впечатление отрадной, резвящейся юности. Темными коридорами врезаются в лес проезжие дороги; от них змеятся тропинки по густняку, а по саду протоптаны тоже немного более широкие тропинки, без всякой симметрии и плана, а просто по прихоти и хозяйским потребностям, – то к пасеке, помещающейся на южном склоне, то к сушне, то к огородам, то к Тясмину; некоторые из этих тропинок обсажены кустами различных ягод, а другие вьются между густым вишняком и высоким терновником. Только в самом низу, у реки, идет широкой дугой природная тенистая аллея; с одной стороны окаймляют ее высокие, грациозные тополя, а с другой, приречной, – мягкие контуры задумчивых ив, перемешанных с вечно дрожащей осиной и стыдливой калиной.
После дикой шутки природы, нагнавшей в первых числах октября неслыханную для южных стран зиму, вдруг наступило бабье лето: возвратилось тепло, растаял безвременный снег, и ожила прибитая холодом зелень. Стоял теплый роскошный день, один из тех дней, какими иногда дарит нас осень. Солнце склонялось к закату, обливало розовым светом сад и мягкие дали и рдело на сухой верхушке осокора, властно поднявшейся над всеми деревьями гая; теплые лучи его трогательно ласкали и грели, как прощальные поцелуи возлюбленной.
На широкой ступени крыльца сидела молодая девушка, нагнувшись над лежавшим у нее на коленях мальчиком лет четырех. Ее наклоненная головка особенно выделяла сильно развитый лоб, на котором характерно и смело лежали пиявками, – как выражается народ, – черные брови. Чрезмерно длинные, стрельчатые ресницы совершенно закрывали глаза и бросали косую полукруглую тень на бледные щеки. Темные волосы еще сильнее оттеняли матовую бледность лица; они были гладко зачесаны и заплетены в одну косу, лежавшую толстой петлей на спине и перегнувшуюся через плечо на колени; в конец ее была вплетена алая лента. На строгих чертах лица девушки лежала привычная дума и делала выражение его немного суровым; но когда она поднимала свои большие серые глаза, они лучились такой глубиной чувства, от которой все лицо ее озарялось кроткой прелестью.
Мальчик в синих шароварах и белом суконном кунтушике лежал с закрытыми глазами; красноватые веки его сквозили на солнце, а личико было болезненно-зеленоватого цвета.
Из отворенных дверей слышится молодой голос, читающий какую-то славянскую книгу; его почти через слово поправляет другой – старческий, хриплый.
– "И рече он, бысть мне во спа...ние", – раздается в светлице.
– Не "во спание", а "во спасение", – досадливо вторит ему другой, – не злягай, паничу, и не сопи... слово титла зри и указку держи сице... ну, слово, покой, аз – спа...
– Да я уже намучился... глаза, пане дьяче, слипаются.
– Ох, ох, ох! – вздыхает, очевидно, "профессор", – рачительство оскудевает... нужно будет просить вельможного пана о воздействии посредством канчука и лозы... Хоть до кахтизмы окончим.
И снова раздается тоскливое и сонное чтение.
А из-за двора доносится стук молотильных цепов, скрип журавля у колодца и какая-то ругань. Тучи голубей, сорвавшись откуда-то, шумно несутся со свистом над садом и, сделав в воздухе большой круг, снова устремляются назад, вероятно на ток. На цветнике, между гряд, ходит девочка лет десяти и, собирая семена, поет песенку; детский голосок звучит ясно, а в словах особенно выразительно слышится: "Выступцем, выступцем!" На девочке баевая зеленая с красными усиками корсетка и яркая шелковая плахта.
– Галю! Царская бородка высыпалась! – повернула она к девушке свое огорченное личико.
– А я тебе говорила, Катрусю{67}, – подняла голову та, – что высыплется: нужно было собирать раньше.
– Галочко, что же делать? – чуть не плачет Катря.
– Не огорчайся: я тебе привезу из Золотарева, сколько хочешь.
– О? Вот спасибо! Я на тот год везде ее насею... Как я тебя, Галю, люблю! – вдруг подбежала она и обняла Ганну. Да, это была та самая Ганна Золотаренковна, о которой с такой похвалой отзывались поселяне.
– Геть, – заплакал мальчик, отстраняя ручонками девочку, – геть к цолту{68}!
– Юрочко!{69} Ай-ай, так сердиться! – строго покачала головой Ганна. – Если ты посылаешь Катрю, так и я пойду с ней туда.
– Галю! Я не буду! – уже всхлипывал мальчик, обнимая ее колени и пряча в них головку.
– Ну, не плачь же и никогда не бранись, – погладила она его по белокурым жидким волосикам. – Катруся – твоя сестра, тебе нужно любить ее. Ну, полно же, полно, не капризничай! Вот смотри, как Катруся побежала собирать семена. Когда придет весна, мы бросим их в землю, а Боженька прикажет солнышку пригреть – вот они и станут расти, как и ты.
– А я выласту, – улыбается уже мальчик, – лоскажи мне, люба цаца, казоцку.
– Ну, слушай!
В это время с визгом и криком выбежали из гая мальчик и девочка. Девочка лет восьми бежала впереди, вся раскрасневшись и растопырив ручонки; на лице ее играли страх и восторг; она постоянно озиралась назад, улепетывала, изображая татарина, и кричала во всю глотку: "Ай, шайтан! Казак, казак!" А мальчик, вылитый портрет девочки, гнался за ней с азартом и подгикивал: "Гайда! Не уйдешь, голомозый!" Он держал в левой руке лук и стрелы, а в правой – собранный в петлю шнурок; останавливаясь на мгновение, метал стрелу, и при промахе снова пускался догонять.
– Попал, в ногу попал! – крикнул он. – Падай, Оленко{70}, ты ранена, ты мой пленник!
– Нет, Андрийко{71}, не попал! – возражает, убегая, Оленка, хотя у нее от стрелы уже синяк на ноге и страшная боль.
– Так вот же тебе! – с ожесточением пускает стрелу Андрийко и попадает девочке в спину.
– Ой, – ухватилась та за ушибленное место и присела.
– Андрийко! – с испугом встала Ганна, обнаружив свой стройный и высокий рост, и быстро пошла к игравшим. – Как же не грех тебе так ударить сестру?
– А почему она не падала? – буркнул Андрийко, надув губы и глядя исподлобья.
– Да для чего же ей падать?
– Я ее ранил в ногу, так она и должна была упасть, – убежденно доказывал он, – я бы тогда ее в плен взял, а если она начала удирать, то я должен был добить ее...