В хате было тихо, потому что на току и в огороде было много работы: некогда было и ругаться да ссориться.
Пока Соловейчук возил снопы да молотил хлеб, куры кормились на току натрусом возле клуни. Но как настали холода, надо было кормить и кур, и гусей. Баба Соловьиха начала замечать, что её куры и утки стали худые, аж перья у них взъерошились, а невесткины куры ходили по двору сытые, будто невестка нарочно откармливала их на зарез или на продажу.
Поутру, когда куры слетали с насеста и с чердака, Орышка становилась возле хаты у причёлка, ловила всех худеньких бабиных кур, забрасывала в корыто и накрывала рядном, а потом сыпала корм для своих кур и уток у порога. Однажды утром баба Палажка пошла в кладовую, набрала своего корма в горшок, посыпала у порога горсть ржи и пшеницы и начала подзывать своих кур. Но к порогу сбежались только невесткины куры, и ни одна бабина курица не прибежала.
Баба даже удивилась. Она забеспокоилась и пошла искать своих кур в поветке, заглянула и на ток, а кур нигде не было.
"Ой боже мой! Не передушил ли это хорёк моих кур на чердаке?" — подумала баба и пошла к причёлку и уже хотела приставить лестницу да заглянуть на чердак.
Но баба увидела на завалинке корыто, накрытое рядном. Она сдёрнула рядно, а в корыте сидели её куры и петух. Куры, увидев свет, повылетали из корыта. Баба только глаза вытаращила. Она подзвала кур к порогу и посыпала им ржи и пшеницы. Голодные куры, просидев в корыте довольно долго, так и толкали одна другую: с такой жадностью кинулись на корм.
— Зачем ты, Орышка, это позабрасывала моих кур в корыто? — крикнула баба невестке.
— Затем и позабрасывала, чтобы ваши куры не ели моего корма да подохли и перевелись скорее; у вас же свой корм вон там лежит в кладовой, так берите свой корм да и кормите им своих кур, а себе пеките отдельно и хлеб, и паляницы, а нашего хлеба не ешьте. У вас есть своя доля корма, а хлеб вы едите из нашей муки.
Бабе было жалко своих кур. На другой день утром, только начало рассветать, баба должна была брать в кладовой свой корм для своих кур. Она посыпала горсть пшеницы у порога, далеко отогнала аж за поветку невесткиных кур, а сама вошла в хату, села возле окна да и начала присматривать и смекать, чтобы невесткины куры не возвращались из-за поветки.
Смотрит баба, а невестка идёт из поветки, села на пороге, расстелила свой фартук, сгребла чисто всю пшеницу, повыбирала все зёрна, бросила в фартук, а потом пошла за хату, подзвала своих кур и посыпала им свекровину пшеницу. Бабины куры голодные крутились у порога ни туда ни сюда.
Баба выбежала из хаты и крикнула через порог из сеней на невестку:
— Зачем ты это повыбирала мою пшеницу?
— Затем, чтобы твои куры скорее подохли и перевелись с моего двора,— ответила Орышка.
— Ишь какая у тебя иродова душа! А я думаю, отчего это мои куры худые, как хорьки, а твои такие сытые, как ты, невестушка. Нарастила ты тело на нашем хлебе, и твои куры разжирели, еле уже ходят по двору.
— Я и от отца принесла на себе много тела, а вот у вас оно с меня спадёт, от вашей грызни да ругани,— кричала Орышка на весь двор.
На тот крик выбежал из хаты сын. — Чего вы, мама, всё заводитесь с Орышкой? Из-за вашей грызни умерла Олена. Вы скоро загрызёте и Орышку. Я возьму ружьё да ваших кур и уток перестреляю! — кричал Петро.— Эти ваши куры мне уже осточертели. Из-за них вы загрызёте мне и вторую жену, как загрызли и Олену.
Разбойный Петро вскипел, кричал на всю усадьбу, шипел, как кот, совсем озверел, аж подпрыгивал и тряс руками.
— Да не маши руками, как тот петух крыльями, и не подпрыгивай, как шкварка на сковороде. Ты бы лучше унял свою жену, чтобы она не кричала на меня, как на собаку, потому что я мать и с нею свиней не пасла. Недаром же поповы наймички дразнили тебя шкваркой, когда ты служил у батюшки в наймитах, а дьякон и теперь дразнит тебя петухом.
Ещё когда Петро был парубком, он служил наймитом у батюшки. Он всё заводился да ругался с наймичками, а наймички и вправду прозвали его шкваркой. Бывало, как поругается из-за чего-нибудь с какой-нибудь наймичкой, так кричит, визжит, словно помешанный, машет руками да ещё подпрыгивает, будто тот петух, что распустит крылья и хлопает ими, насторожится и бросается на другого петуха. Наймички нарочно дразнили его да сердили, чтобы он шкварчал да подпрыгивал, как шкварка на сковороде. Соловейчук был добр только к тем, кто его хвалил... А как только кто-нибудь его не хвалил или бранил за что-то, он ругался, сердился и смотрел на того человека как на своего врага. Слава о его нраве пошла по всему селу. Тогда он насилу нашёл себе молодую. Олена знала о его нраве и пошла за него потому, что он ей понравился: был красив лицом, чернявый и с блестящими чёрными глазами, такими же, как у его матери.
Но когда умерла Олена, Петро засылал старост чуть ли не ко всем девушкам в селе, и всюду ему давали гарбуза. Ему пришлось высматривать себе молодую в другом близком селе, где никто не знал о его нраве, не знал, что он злой, даже немного помешанный. Орышка его полюбила и подала рушники.
Как только мать напомнила сыну про шкварку да петуха, будто сыпнула на него искрами. Он начал кидаться на мать, как петух, кричал да визжал, словно его кто резал, так что сосед Юрченко услышал и прибежал во двор и насилу разнял их и кое-как утихомирил Петра.
— Вот так, как видишь, Юрченко! Шкварчит эта шкварка чуть ли не каждый день, будто его кто жарит на сковороде, да ещё растопырит руки да и бросается на меня драться, словно злой петух,— жаловалась баба соседу.
— Какая я тебе шкварка? Ты сама старая газетчица, потому что про тебя уже в газетах пишут. Вон учитель читал нам в газете про тебя, что ты ведьма. Про тебя да про твои поступки уже и книга есть. Потому что ты сама шкварчишь без передышки, как шкварка, каждый божий день,— ты, печёная идольская поклонница! — вопил Петро и кидался на мать, как раздражённый петух.
— Правда, что я вся печёная, потому что ты меня уже испёк, как на сковороде.
Сосед слушал, слушал да и сказал наконец, только рукой махнул.
— Если бы пришёл какой-нибудь святой с неба, то и тот, пожалуй, уже не помирил бы вас,— сказал сосед и ушёл со двора
На другой день утром Орышка ни свет ни заря разбудила бабину внучку, маленькую девочку Марусю, дочь первой Петровой жены, и велела ей отогнать корову и овец к стаду на выгон, куда сгоняли из села весь скот. Пока Маруся умылась да оделась, пока выгнала со двора на выгон да догнала до стада, пастух уже погнал стадо в поле. Маруся должна была гнать корову и овечек домой. Орышка увидела в окно корову и овец, догадалась, что Маруся опоздала, выбежала из хаты и начала бить девочку. Девочка кричала и плакала. Баба глянула в окно, увидела, что невестка лупит девочку, одной рукой держит, а другой колотит и по спине, и по голове, и куда попадёт. Она схватила кочергу, выбежала из сеней, кинулась защищать девочку и сгоряча так хватилa Орышку сзади по плечам, что Орышка выпустила девочку и от боли даже схватилась рукой за плечо и зашипела.
— Зачем ты, иродова дочь, бьёшь сироту? Сама валялась на подушках до белого дня, разбудила её поздно, ещё и бьёшь безвинную сироту. Смотри, вон ты порвала на ней юбочку.
Невестке показалось, что это корова боднула её сзади рогами в плечи, обернулась и сгоряча толкнула бабу так, что та, как стояла, так и свалилась с ног и упала навзничь на дверь, так что головой даже дверь отворила, ещё и зацепилась виском о косяк, рассадила себе висок и растянулась через порог из сеней прямо в сенях.
Баба схватила внучку за руку, повела в хату и пожалела её, вытерла слёзы рукавом, прижала к себе и погладила по головке.
— Не плачь, бедная моя сиротиночка! Я не дам тебя в обиду и на поталу никому. Вот придёт отец в хату, я ему и расскажу, что твоя мачеха тебя обижает, бьёт, ещё и плакать не даёт. Ой горе тем сиротам, и тебе, и мне, такой же сиротине, как и ты,— утешала баба внучку.
Баба отворила свой сундук, нашла семечек и орешков, дала девочке. Девочка перестала плакать, обняла ручонками бабушку и прижалась к ней. Она, наверное, одна на всё село искренне любила свою бабушку, потому что только бабушка жалела, ласкала и даже баловала её и часто покупала для неё гостинцы в Белой Церкви, пряники и бублики, и справила ей красивую красную юбочку.
Мысль о книге, о которой говорил сын, не выходила у бабы из головы. Она расспрашивала об этой книге у людей, но люди ничего не знали о такой книге, хотя и слышали о ней. Прошло немало времени. Уже и снег выпал, и начиналась зима.
Палажка как-то раз встретила у своих ворот соседку Параску Гришиху и спросила у неё. Параска сказала, что в Трушках есть целых десять книг про неё. Соловьихе было любопытно знать, какая это книга написана про неё, раз уж и сын говорил, что такая книга давно есть в селе. Палажку взяло такое нетерпение, что она пошла прежде всего к титарю Петру Жарку, чтобы расспросить об этой книге, потому что Петров сын был грамотный и покупал книги на ярмарке в Шамраевке у коробейников.
Палажка застала дома только титаря и титарку. Сына дома не было.
Палажка поздоровалась. Титарь попросил её сесть в красном углу за столом, потому что думал, что она пришла в гости. Но Палажка сразу начала спрашивать, правда ли, что о ней или у него, или у его сына есть книга, где описана вся её жизнь?
Титарь усмехнулся, титарка тоже как-то растянула губы и отвернулась к окну: у его сына эта книга уже давно была.
— Говорят, что в той книге описана вся моя жизнь; вот бы мне кто прочитал ту книгу,— говорила баба Палажка.
— Говорят люди, что есть такая книга о твоей жизни, но у нас нет той книги. Спрашивай либо у соседа Смолянки, либо у Шпыра, либо у учителя. Смолянка грамотный и имеет немало книг, а учитель должен знать о всяких книгах на свете,— говорил титарь, и его глаза смеялись; но баба Палажка была не очень-то догадлива и того смеха в глазах не заметила, который сразу бы заметила любопытная и сметливая баба Параска.
— Да разве ж не стоит написать книгу о твоей жизни? Ты ведь и по монастырям ходишь, и пасху ешь чуть ли не каждый год в Лавре,— отозвалась титарка.
— И, господи! сколько я исходила по монастырям, а сколько я переводила паломников в Киеве! Я уж и счёт им потеряла! — сказала Палажка.
Горделивой бабе казалось, что она уже чуть ли не святой стала, если о ней, такой богобоязненной, уже пишут книги.
— Пойду же я к Смолянке, или к Шпыру, или к учителю да и расспрошу,— сказала Палажка, и, поспешно попрощавшись, она зашла по дороге к Смолянке.