Завтра полезешь да и выберешь сама, потому что это ведь конопля общая: и моя, и твоя.
— Так вы идите завтра в поле, а я буду коноплю брать,— отозвалась невестка.
— И в поле пойдёшь, и коноплю сама выберешь,— сказала баба спокойненько.
— Да не буду выбирать. Вы целый день ничего не делаете, а на меня сваливаете всю работу. Вон и до сих пор не убрали детскую постель, и хаты даже не подмели до сих пор, и ужина не варили,— уже сердито говорила невестка.
Бабе стало жалко конопли, потому что из той конопли пряли и бабе на рубашки. На другой день невестка пошла в поле. Видит баба, что дело плохо, взяла чёрную рубашку под мышку, зачем-то пошла во двор к Дорошу, стала под навесом, да ещё, как рассказывала баба Параска людям, прямо против самых Дорошевых окон, сняла чистую рубашку и надела чёрную. Переодевшись во дворе у Дороша, она вернулась на луг и полезла в воду. Берёт она коноплю, а вокруг неё квакают лягушки, будто припевки под работу заводят, чтобы бабе было веселее брать коноплю.
Параска вышла в свой огород полоть грядки и сразу увидела Палажку в болоте, подошла к плетню и крикнула Палажке.
— Бог в помощь! дай боже добрый час! Это ты, Палажка, купаешься в конопле, что ли? Сколько живу на свете, не видала, как люди купаются в конопле.
Палажка молчала и не отзывалась.
— Что это, Палажка, у тебя так стрекочет в огороде? Это, видно, твои квочки наплодили тебе цыплят полнёхонький пруд. Будешь есть эту курятину всю осень, да ещё и на Рождество разговеешься курятиной,— насмешливо кричала со своего огорода Параска.
— Чтоб у тебя такие цыплята наплодились в голове да в животе, — не вытерпела-таки баба Палажка и крикнула, обернувшись к пригорку.
— А картошку уже вычерпала на грядках, или, может, оставила работу невестке на завтра? Черпай скорее, потому что в картошке, наверное, уже раки завелись.
— Вот как вылезу из воды, да выдерну кол из плетня, да набью тебе морду, тогда не будешь надо мной насмехаться.
— А видишь, Палажка! ты всё бранишься со мной, вот за то тебя и наказал господь: наслал на тебя наводнение и набросал тебе лягушек полнёхонький огород да ещё и луг. Вот увидишь! Если не станешь держать язык на привязи, то у тебя ещё наплодятся лягушки и на печи, и в печи,— смеялась весёлая и шутливая Параска.
— А чтоб ты на кутние зубы засмеялась! — крикнула Палажка из конопли.— Пристроилась на горбе, словно та лягушка на кочке, да только оттуда зубы людям показываешь да смеёшься над моей бедой. Вот я дам тебе в зубы, чтобы попробовала, какое у меня горе.
Палажка наклонилась, достала со дна горсть грязи и швырнула через переулок в Параску. Мокрые комья угодили в голову здоровенному подсолнуху и замазали грязью его жёлтый, словно позолоченный солнцем, вид.
Как раз в это время шла переулком Дорошева невестка. Она увидела за плетнём на горбе бабу Параску, поздоровалась и остановилась. Ещё издали она слышала, как бабы перебрасывались бранью и смешками через плетни и переулок, словно мальчишки мячом, и увидела, что они начинают швырять комья. Невестка рассказала Параске, что Соловьиха зачем-то пришла во двор к Дорошу, стала под навесом, без стыда сняла юбку и белую рубашку прямо против окон, наспех надела чёрную рубашку и тут же мелькнула со двора. Молодую невестку брал страх, как бы баба Соловьиха не причинила какого-нибудь зла Дорошу за то, что он не дал Палажке спустить воду через свой огород в Раставицу. Параска не вытерпела, услышав про такую чудную бабину выходку. И тотчас крикнула Соловьихе:
— А чего это ты, Палажка, бегала во двор к Дорошу надевать чёрную рубашку, чтобы лезть в воду брать конопельку!
— А тебе какое дело до моей чёрной рубашки? Гляди только за своими рубашками, а до моих не цепляйся. Не твоё дело до моих ни белых, ни чёрных рубашек!
— Так ты, колдунья, колдовала среди дня на чью-то беду. Неужто тебе не стыдно было светить грешным телом перед праведным солнышком, да ещё и старыми костями?
— Ещё придумай что! Я пошла надевать чёрную рубашку под Дорошев навес, потому что у меня в хате малые дети; одни в хате, а другие по двору бегают да всюду заглядывают, потому что от детей, как от бога, нигде не спрячешься.
— А разве у тебя нет своего навеса? Чего ты не пошла в свой сарай или не полезла в погреб и там не надела чёрную рубашку? А ты зачем-то побежала к вдовцу под самые окна рубашку надевать. Это неспроста. Уж не думала ли ты приворожить чарами вдовца? Эге, думала приворожить соседа? — крикнула громче Параска и сама расхохоталась от своей шутки. Дорошева невестка тоже расхохоталась, отвернувшись к плетню, чтобы, чего доброго, не увидела Палажка.
Палажка поднялась, вынырнула из конопли, только трижды плюнула через коноплю в сторону Гришихи и молчала.
— Может, ты и вправду добивалась ласки у вдовца. Но я знаю все твои чары. Меня не проведёшь. Ты сняла в Дорошевом дворе белую рубашку, а надела чёрную затем, чтобы его зелёный огород почернел от наводнения так, как вот почернел твой. Так, что ли? — кричала Параска.
Палажка наклонилась, выбирала коноплю, молчала и не разгибалась. А Параску разбирало нетерпение, чтобы насмеяться и поиздеваться над соседкой. Солнце светило весело и словно смеялось с неба, будто лило на огороды и луг весёлый смех весёлыми лучами. Оно словно прибавляло бабе охоты к шуткам и насмешкам.
— А чего это, Палажка, к тебе в огород слезлись лягушки со всего угла? Ведь не один твой огород залила вода. Слышишь? Вон по другим огородам в лужах квакают две или три лягушки, а в твоём огороде словно горохом сыплют, так и гвалтуют, будто сам сатана согнал к тебе это лягушачье стадо со всего угла. Вон глянь, как прыгают вокруг тебя, как только махнёшь коноплёй в горсти! Словно дети облепили свою мать. Это ведь тебя обступили и облепили ведьминские твои дети, потому что ты же им родная матушка. Это всё неспроста, нет! — кричала Параска, кивая на прощание головой Дорошевой невестке, которая быстро попрощалась и заспешила на выгон, как только Параска договорилась до ведьмовства и бабиных лягушек.
— Смейся, смейся над моим горем; чтоб уже над тобой горе посмеялось,— отозвалась Палажка из конопли,— накажет тебя бог, если не наводнением, так пожаром вон там, на твоём горбе.
Выбрала баба коноплю, разостлала на берегу на солнце. На лугу под вербами росли лозы. Баба уже не пошла на Дорошев огород надевать белую рубашку: присела в лозах, сняла мокрую рубашку и надела сухую, пошла в хату, взяла заступ и начала копать яму на тропинке к колодцу. Колодец был за вербами на лугу, недалеко от плетня. Тропинка к колодцу вилась в бурьяне. Палажка уже давно бранила свою невестку, чтобы она не ходила к колодцу напрямик через огород, через картошку и свёклу, а обходила огород за вербами. Теперь невестка, вернувшись с поля, сама собой и не пошла бы к колодцу за водой напрямик через грядки, потому что грядки были залиты водой. Но баба в тот день была лютая, потому что с ней чуть не до полудня дразнилась Параска. Палажке хотелось сорвать на ком-нибудь злость... хоть на невестке.
Недалеко от колодца, как раз там, где были крайние грядки, не залитые водой, и где была протоптана через грядки тропинка к колодцу, Палажка выкопала в тыквенной ботве на самой тропинке глубокую яму, да ещё и немного прикрыла её ботвой. Невестка пораньше пришла с поля, схватила вёдра и побежала к колодцу за водой. Не глядя на тропинку, она неожиданно бухнулась в яму, а вёдра покатились в тыквенную ботву.
Палажка засела в засаде за вербами и караулила, всё смекала и выглядывала из-за верб. Как только невестка споткнулась и упала в яму, Палажка выбежала из-за верб с дубинкой и начала лупить невестку сверху. Невестка верещала, а Палажка бранила и проклинала невестку на весь огород. Поднялся крик. Параска со своего огорода видела, как Палажка копала яму, чтобы перекопать тропинку к колодцу из огорода, и знала, для кого она копает эту ловушку. Как только поднялся гвалт, Параска полола грядки, услышала со своего огорода ругань и крик, прибежала к плетню, ухватилась руками за два кола и начала хохотать. Насмотревшись на эту комедию и вдоволь насмеявшись, Параска крикнула Палажке:
— Палажка! Это когда-то был чёрт да окрестился в люди, и вот из него стала Палажка Соловьиха. Слышишь, Палажка? Не заложило тебе уши?
— Чтоб уж тебе заложило уши, заложило и глаза, чтоб ты ничего не слышала и света божьего не видела. У меня горя полна хата и от своих детей, а ты ещё цепляешься ко мне со своего огорода. Какое тебе дело до того, что я делаю в своём хозяйстве и на своём огороде? Ты словно нанялась следить за мной, где ступит моя нога, да соваться в моё дело. Это правда, что был когда-то чёрт, да окрестился в люди, но из него стала не я, а Параска Гришиха. Вот этот чёрт и взялся за два кола руками да хохочет, да издевается над моей бедой. Ты за всеми людьми в селе следишь, всех осмеёшь и осудишь. Ты и девкой была такая же осудливая, как и теперь.
— Я смеюсь над злыми людьми, потому что так мне бог дал, а вот как ты со всем селом бранишься да ссоришься, так это уже дал тебе не бог, а чёрт, потому что ты, видно, ему невесточка. У тебя и во рту чёрно, словно у печёного адского чёрта.
— Ой господи милостивый! возьми мою душу к себе! — сказала Палажка и подняла руки к небу.— Разве ты не знаешь, как грызут меня дети с тех пор, как умер мой муж? С одной стороны грызут дети, как те мыши да крысы, а ты грызёшь меня с другой стороны, словно бешеная собака. Такая мне беда, хоть сейчас вешайся вон тут на вербе.
— Разве же невестка грызла тебя вон там под вербой, а не ты лупила её дубинкой в той яме, которую сама же для неё выкопала?— крикнула Параска с пригорка.— Вот я и правду говорила, что был сатана с рогами да с хвостом, да окрестился в люди, а из того сатаны и стала ты, да вот и лупишь дубинкой свою несчастную невестку. Разве ты не с хвостом родилась? Ты ведь родимая ведьма с самого рождения, а не я.
Наводнение наделало много вреда не только в Соловьишином огороде, но и в поле. Буря разметала на бабином поле полукопки проса; высокий, будто трухлявый, овёс полёг и местами на межах приклонился к земле. Петро Соловейчук с большим трудом выкосил полёгший овёс. Работы в поле было много. Нужно было развязывать и расстилать по стерне мокрые как хлющ снопы, которые были залиты водой на межах.
Когда началась сушь, Петро свёз яровые, сложил в сарае по засторонкам, а потом вскоре обмолотил и корм поссыпал в закрома. Палажка не добивалась своей доли яровых и кормила своих кур и уток своим кормом.