Взял я грушевую хворостинку да и подарил соседскому мальчику, а на жену нагримал:
— Пришьют пуговицы к штанам дратвой! И куда это годится? Пока застегнёшь, пальцы заболят! Это же пуговицы, а не подмётки!
Тристан на Крещатике
(Неожиданная встреча с немецким легендарным рыцарем)
Как говорили в старину украинцы: "Дело было вечером, делать было нечего", — пошёл я на Крещатик…
Там, как знаете, высшая арийская раса землю копает, кирпичи носит и вообще делает всё то, что и полагается высшей расе, которая была "призвана дать миру новый класс господ", уничтожив при этом случае "прежде всего все славянские народы: русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев, белорусов"…
Ну, копают, носят…
Правду сказать, копают и носят они, как и полагается высшей арийской расе, плохо, вяло копают и носят… Как мокрое горит.
Уничтожали они славянские народы и в Майданеке, и в Бабьем Яру, и в Минске, и в Харькове, и в немногочисленных других городах значительно энергичнее и проворнее…
Ну, пришёл…
Смотрю — среди арийской аристократии что-то вроде знакомой фигуры.
Приглядываюсь внимательнее.
Фигура тоже на мне взгляд остановила.
Подходит ко мне ближе:
— Узнаёте? — спрашивает.
— Да что-то, — говорю, — и правда вы мне кого-то напоминаете.
— Я — Тристан, немецкий легендарный рыцарь!
— Это, — говорю, — не из тех Тристанов, что вот "Тристан и Изольда", музыка Рихарда Вагнера?
— Я-я! Не из тех Тристанов, а я тот самый Тристан и есть, читали, значит?
— Да читал, — говорю, — читал! И музыку Вагнера слушал! Узнать, — говорю, — трудновато!
— Я-я! Вы видели меня в латах?
— Видел в латах, теперь вижу в заплатах! Изменились, — говорю, — крепко! А где же Изольда?
— О, майн гот![4] Я двинулся на Восток латифундии завоёвывать, новых рабов добывать, а Изольда, как и каждая настоящая немецкая патриотка, в походную офицерскую виллу — "Смотрите здесь, смотрите там!" — пошла… В вилле рейхсфельдмаршал Геринг подмигнул, она у него седьмой штатной женой состоит и теперь с золотыми чемоданами в Мадрид улетела, чтобы потом в Аргентину!.. О, майн гот!
— Сильная, — говорю, — драма! Такая драма, что и Вагнер вряд ли музыку бы подобрал…
— О, майн гот!
— Крепитесь! — говорю. — Вы же старинный, — говорю, — рыцарь тевтонский! Рыцарский, — говорю, — дух…
— Их габе кайнен[5] дух!
— И духа нет?
— Ист нихт! Первую порцию духа на Днепре выбили, а потом Ковпак поймал да такого духу дал, что этим духом вышибло из меня весь рыцарский дух, и теперь у меня духу ни духа!
— Тот, — говорю, — может!
— О, майн гот! Что дальше будет, скажите мне, читатель мой бывший!
— Что же дальше, — говорю, — будет? Будете, — говорю, — и дальше "втыкать"! Хотели латифундий, хотели рабов, — теперь "втыкайте"!
— Вас ист дас "фтыкать"?
— Дас ист "фтыкать" — это когда берёте лопату и в землю её втыкаете! А когда из земли вытыкаете, — это будет "фитыкать"…
— "Фтыкать"! "Фитыкать"! Грустно!
— А чтобы веселее было, вы читайте "Майн кампф" Гитлера… Там здорово сказано: "Все прочие нации будут рабами, работающими по приказу тевтонских воинов". Прочитайте, оно и будет казаться, что "фтыкаете" не вы, а рабы ваши! Афтикерзейн!
Самая нужная артиллерия
В старые времена, ещё когда Александр Македонский в Иране учил тогдашних Саедов, как с соседями в согласии жить, греки придумали первые артиллерийские орудия — баллисту и катапульту…
Орудия те не очень были похожи на нынешние гаубицы, зенитки и самоходки, однако своё дело делали…
За порох у них служили бычьи кишки, за дуло — большой такой "половник", а за снаряды — самый обыкновенный обапол или немаленький камень.
Баллиста заряжалась таким образом: брался немаленький обапол, укладывался в жёлоб, накручивались до отказа кишки, потом кишки отпускались, раскручивались и швыряли обапол на врага, в осаждённый город.
В катапульту — в половник клался камень, натягивались кишки, отпускались, и орудие швыряло камень на врага.
Со временем орудия эти усовершенствовались и превратились в очень сложные и очень страшные машины, какие мы имеем теперь.
Артиллерия стала "богом войны"…
Надо сказать, что ещё во времена Александра Македонского в катапульте применялись "газовые снаряды"…
"Снаряды" эти были очень оригинальные, а именно: вместо камня в "половник" клали дохлую собаку или кошку и швыряли на врага…
Такие "газовые снаряды" пахли не фиалкой, и врагу было не очень приятно от таких гостинцев.
Вот и теперь, когда Гитлера загнали в его звериное логово, не помешало бы применить для него старинную "артиллерию"…
Всех дохлых собак и кошек с помощью катапульты швырнуть ему в столицу третьей империи…
Это будет "гостинец", достойный фюрера, достойный его культуры, его цивилизации, достойный культурного уровня "высшей арийской расы".
Дело, как возле бабьей телеги
Что такое ось?
Это такая штука, которая в каждой телеге есть. И не одна ось в телеге, а две — передняя и задняя… На каждую ось надевается по два колеса: на переднюю пониже, на заднюю повыше…
Чтобы колёса не спадали, на концах каждой оси есть по колышку, а чтобы не лопнула, то снизу к ней прибиваются железные подвесники…
Это так — в каждой телеге…
А в политике как?
Политика же не телега, а телега не политика, поэтому и оси в политике немного не такие, как в телеге.
Первую политическую ось вытесали Гитлер с Муссолини.
Вышла она у них длинная — от Берлина аж до Рима: на одном конце Берлин, а на другом Рим — это будто колёса…
В политической оси то, что в телеге называется колышками, — уже не колышками называется, а сателлитами.
А поскольку ось очень длинная, колёса большие, — то с каждой стороны не по одному сателлиту, а аж по два…
С одной — Румыния и Болгария, а с другой — Финляндия и Венгрия…
Вытесали, значит, такую вот — ось "Берлин — Рим", смазали геббельс-слюной.
— Затыкайте, — кричат, — сателлиты, да и поедем!
Позатыкали и поехали мир топтать…
Едут… Впереди скачут "тигры", "пантеры", "фердинанды" — дорогу, значит, прокладывают, сверху гудят "мессеры", "хейнкели", "юнкерсы" и "вольфы" — ось охраняют, а уже за ними и под ними ось скрипит.
Поначалу люди, сроду такого страшилища не видев, растерялись и начали отступать…
Ось едет, гудит, бахает, свистит, скрипит, по дороге всё подчистую уничтожает…
На дороге село — прямо на село, город — на город!
Хаты крушит, людей давит.
Одно колесо возле Москвы, а другое — возле Сталинграда… Такого поначалу эта ось натворила…
А потом люди присмотрелись:
— Да стойте, ребята, может, оно не такое уж и страшное!
Взялись за ту ось по-настоящему — она сразу возле Москвы в канаву — гуцик!
Гуцик и сразу — тресь: треснула…
Возле Сталинграда рубанули и по оси, и по сателлитам — из колёс спицы посыпались, из колышков-сателлитов — щепки…
Тогда ось — "обратным ходом" пошла.
Да как покатилась, как покатилась — не догонишь…
И такое случилось, что и с телегой никогда в мире такого не бывало: ещё и колышки-сателлиты в дырочках торчат, а уже одно колесо — Рим — слетело…
Тут бы встать и колесо надеть, да не до того: бьют, встать не дают. Покатилась на одном колесе.
Летит волоком, грохочет, пыль поднимая.
А тут и сателлиты-колышки начали выпадать…
Выпал румынский колышек, еле-еле держится венгерский, — и то потому, что обрывками их попривязывали.
А починить не дают: гонят!
А у Геббельса уже и слюны не хватает смазывать: скрипит ось так, что на весь мир слышно…
Вот-вот выпадет последний колышек, спадёт с оси последнее колесо — Берлин — и в пропасть…
Туда ей и дорога!
Ещё знаменитый Иван Котляревский сказал:
Пусть же та личина лютая,
Что нас втянула в эту войну,
И срамом перед всеми надутая
Похожа больше на сатану,
Что столько боли причинила,
Что столько люду погубила,
А в смутный час — навстречу бегству…
· · ·
Пусть!
Нерешённый вопрос
Карлу Сукенцуцке в 1944 году стукнуло 78 лет.
У Карла Сукенцуцке была немаленькая семья, состоявшая из его жены Евы — 75 лет, и двух внуков — Курта — 28 лет и Ганса — 26 лет.
У Курта после победоносного "блицкрига" в Сталинградских степях не было правой ноги, правой руки и правого глаза, а у Ганса после такого же "блицкрига" на Днепре не было левой ноги, левой руки и левого глаза…
Итак, единственным кормильцем всей Сукенцуцкеновой семьи был сам Карл Сукенцуцке, семидесятивосьмилетний старик.
Конец 1944 года был уже для третьей империи одним только "кригом", без "блиц"…
Вместе с "блицем" отошли в прошлое и украинская пшеница, и украинское сало, и куры, и гуси, и утки, и яйца…
А потеря всего этого для третьей империи была значительно болезненнее, чем потеря "блица".
Трудно было Карлу Сукенцуцке кормить свою семью: не всегда хватало эрзац-кофе, эрзац-картофеля и эрзац-хлеба, однако Карл Сукенцуцке стоически выстаивал долгие часы в очередях и кое-как кормил своих старых да слепо-безного-безруких…
Грянула сверхтотальная мобилизация.
Не выкрутился 78-летний Сукенцуцке.
Сукенцуцке — солдат.
Когда он прибыл в воинскую часть, третья империя катилась с западных склонов Карпат…
Командир роты, в которую попал Карл Сукенцуцке, долго-долго смотрел на 78-летнего "гросфатера", думая:
— Ну куда я его?
Рота защищала крутую высоту, покрытую скользким льдом.
Держаться солдатам на склонах этой высоты было очень трудно: они скользили и падали…
Удержать высоту надежды уже не было, но и покинуть её, отступая, грозило срывами солдат на скользком льду в бездну.
Посмотрел командир роты ещё раз на 78-летнего Карла Сукенцуцке и ударил себя по лбу:
— Эврика!
Он позвал двух солдат, приказал взять Карла Сукенцуцке под руки и осторожно поводить его по самым скользким местам на склоне высоты.
Солдаты поводили "гросфатера"[6].
После этого рота уже не скользила и более-менее благополучно отошла.
Песок, что сыпался из 78-летнего Сукенцуцке, спас положение.
Командир роты представил Карла Сукенцуцке к награде железным крестом…
В штабе армии согласились, что подвиг 78-летнего Карла Сукенцуцке достоин железного креста.
Одно только беспокоило командование: куда цеплять тот железный крест?
Когда солдат грудью защищает родину — крест цепляют на грудь…
А Карл Сукенцуцке послужил родине совсем не грудью!
Где он должен носить железный крест?
Хорошая-хорошая девочка
Для таких девочек, маленьких и нежных, беленьких и с голубыми глазами, с румянцем на щеках и со стыдливым взглядом, с мелодичным голосом и длинными ресницами, — для таких хороших-хороших девочек наши поэты хорошие-хорошие стихи пишут:
Синие очи моей жены,
а у тебя были голубые…
Учились они, эти девочки, в советских школах, заканчивали десятилетки, шли в вузы, мечтали быть врачами, инженерами, педагогами, агрономами…
Зимой они сидели за книжками, то ли по отдельным квартирам у папы с мамой, то ли в общежитиях, наспех бегая в кино и в театр, а летом, сдав экзамены, ехали немного уставшие и бледноватые в сёла, — там у них снова краснели щёки, блеском наливались глаза, и какие же песни они пели, сидя в лодках на прозрачных реках своей Советской Родины или под ивами возле задумчивых колхозных прудов…
Хорошие-хорошие девочки!
Будущие матери будущих наших внуков и правнуков.
И вот война! И вот враг разоряет землю любимой Родины!
Тогда эти девочки складывают книжки в ящики, ленты в коробочки, подстригают длинные чудесные косы, вешают в шкафы шёлковые платья, надевают ватники и бушлаты и идут в военный комиссариат:
— Запишите добровольцем! Я иду защищать свою Советскую Родину! Как солдат!
Тысячи-тысячи, десятки, сотни тысяч наших хороших-хороших девочек, голубоглазых и нежных.
И они теперь солдаты и командиры, лейтенанты, капитаны и майоры, лётчики и зенитчицы, артиллеристы и разведчицы, снайперы и кавалеристы, аэростатчицы и медсёстры…
И вот перед вами аэростатчик — командир поста.
Она такая же, какой была студенткой химического института, голубоглазая и с длинными ресницами, — только не пальто на ней с котиковым воротником, а серая солдатская шинель, и не туфельки на ней модельные, а начищенные до блеска солдатские сапожки.
И на нежных её плечах не лисья горжетка, а зелёные погоны с тремя красными нашивками.
Сержант! Командир поста "№ отдельного отряда аэростатов заграждения…"
Она уже была бы химиком, потому что пошла защищать Родину со второго курса химического института и уже три года в армии, и ловила бы она теперь какие-нибудь, может, газы от коксовых печей, — а теперь она солдат, командир поста, аэростатчик и ловит фашистских хищников, что смертоносными бомбами хотят уничтожать прекрасные города нашей прекрасной Родины.
Она на боевом посту — она не даёт фашистскому стервятнику разрушить её город и её институт.
И она знает, что закончится война и она вернётся домой, — она снова будет студенткой химического института и, окончив его, — будет инженером-химиком, потому что химию она очень любит.
А теперь она каждую ночь, послав свой аэростат высоко-высоко вверх, следит за ним, к аппаратуре присматриваясь и прислушиваясь, следит и ловит летучего врага.
И она таки поймала его.
Когда в мае 1944 года табун "юнкерсов", "фокке-вульфов", "хейнкелей" и прочего фашистского стального воронья налетел на Киев и его пригороды, её аэростат был высоко-высоко вверху…
Висели ослепительные фонари, били зенитки и пулемёты, трассирующие пули протягивали к небу золотые шнуры, матери с детьми прятались по бомбоубежищам, а голубоглазая девушка — командир поста — стояла возле своей лебёдки и следила, следила, следила…
Вдруг — рывок, сорвалась лебёдка с места и… поехала…
И, может быть, долго бы она ехала, если бы не зацепилась за эстакаду…
Трос оборван… Он начал падать… Аэростат сорвался…
А на другой день недалеко от отряда нашли разбитый "хейнкель", на винте у него намотан трос, а под его обломками тела фашистских захватчиков…
Хорошая-хорошая голубоглазая девушка поймала хищника…
Почему же ей не гордиться, почему же ей не радоваться?!
Она защитила свою землю, свою Родину!
И теперь для неё поэты другие стихи пишут:
Для такого молодца
И погоны к лицу…
К лицу хорошей-хорошей девушки!
Голубоглазой и нежной.
Рейхсдрап, или Гудерианизация немецкой армии
К 27-й своей годовщине наша чудесная Красная Армия, выражаясь научно, перетактикостратеговала немецко-фашистскую армию.
Что это значит?
Это значит, что если раньше немецкая армия воевала, стоя к Красной Армии лицом, то теперь она воюет, повернувшись к ней спиной.
Раньше немецкая армия наступала на восток медленно, теперь она на своём Восточном фронте наступает на запад бегом.
И притом таким бегом, что чёрт его знает, как за ней и угнаться.
Очень уж тренированная у фашистов армия: подумайте сами, за 40 дней наступления (январь-февраль 1945 г.) — лупануть на 570 километров, от Варшавы аж до Одера.
Это уже не простой вам драп, а драп государственный, рейхсдрап…
Началось с того, что "фюрер" назначил начальником своего генерального штаба генерала Гудериана.
Не просто генерала, а танкового.
Это тот генерал, что провозгласил в начале войны: "Внимание, танки!"
Все думали, что немецкий генерал, провозглашая своё "внимание", имел в виду свои, немецкие, танки, а он, оказывается, хитрый, он, оказывается, дальновидный, — он как раз предупреждал своё войско о том, что появятся советские танки:
— Внимание, танки!
То есть:
— Беги, куда видно!
Немецкая армия правильно поняла призыв своего генерала и бежит…
Это и есть гудерианизация армии.
И какая всё-таки немецкая техника, и какая всё-таки немецкая организованность!
Что значит такой драп: взял да и побежал?
Примитив!
Современная, передовая армия так драпать не может, она может только бежать по последнему слову военной техники.
Она так и делает: сразу же изобрели так называемые передвижные доты, доты на колёсах, — "драпдоты".
Чудо техники: сел в дот и драпай.
Так же и насчёт организованности.
За 40 дней нашего наступления немцы сдали 300 городов, 100 военных заводов, 2400 железнодорожных станций, 15 тысяч километров железнодорожного пути.
В день, значит, сдавалось: 7,5 города, 2,5 военного завода, 60 железнодорожных станций и 375 километров железной дороги.
Так быстро сдать такую уйму территории с городами, заводами, железными дорогами, населением и т. д., и т. д.