Мне что? Где упал, там и переночевал. А то ж у меня Хвеська да ещё и на сносях... Где ты в чужой хате пристанешь? Кто тебя примет с малым ребёнком?
— Правду говоришь, Грицько, а жалко — вместе бы жили...
— Жалость, говорят, плохой человек...
— Да нет, Грицько, и вправду жалко... Помнишь, как мы с тобой молодыми дружили?
— Так что, не вспомним давнее?
— А что ж? Пойдём к Гальке!
— Пойдём,— соглашается Грицько.
У Гальки хорошо помянули давнее. Грицько и домой не вернулся, переночевал в шинке. Наутро пропустил ещё чарку, заморил червячка да и потянул в село. Не зашёл домой, а прямо к пану.
— Ну, что скажешь, Грицько? — спрашивал его пан.
— Да что уж, пане, мне говорить: пишите бумагу.
— Так бы и давно!.. Хата будет своя, кузня своя... Я тебе деньги в рассрочку дам... Ну, будет на пять лет? Смотри только мне, чтобы каждую весну отдавал.
— Да пишите, как сами знаете,— заранее на всё соглашается Грицько.
Так вот и зажил Грицько по-старому в выкупленной отцовской хате. Он работал в той же самой старой кузне, на том же самом наковальне, тем же самым мехом, что работал его отец. В селе кузнецу жизнь неплохая: работа всегда есть, заработок немалый.
То так бывало: отдаст Грицько тридцать карбованцев пану, а то и себе останется. Оно теперь, как находка: нужды куда прибавилось. Словно от радости за волю, Хвеська подарила Грицьку сына. Жили бы совсем хорошо, кабы Грицько умел заработок складывать. Он бы до сих пор не только хату выкупил, а, может, и поле купил. Да только одно горе — не умеет Грицько беречь копейку. Заведётся она — жжёт ему в кармане, вот терпит-терпит — да сразу, как закурит... Прощай, разум, как только поздоровкался с горилкой!.. Как бешеный, босой, простоволосый, носится кузнец по селу, пока люди не поймают да не запрут. А протрезвеет — лучшего работника нет.
Рассчитавшись с крестьянами, отколупнув у них немного своего добра, пан давай раскидывать умом: как бы ему ещё больше потянуть с последнего? Может, так бы долго ни до чего и не дошёл, кабы не подскочил жид Лейба.
— У пана такая важная речка, а млина на ней нет,— говорит как-то Лейба, соседский приказчик.
— Построй, Лейбо, так и будет.
— Пан шутит... А тут бы можно такие млины поставить, что целый год бы мололи.
— Так поставь, Лейбо!
— Ну, что? Коли пан согласен, так я поставлю.
— Вот и ладно!.. Я тебе и дерева из своего лесу дам. А уж и валы на наших млинах будут. У меня в лесу ещё осталось с десяток таких тоненьких дубков!..— И пан широко развёл обеими руками.
— Так, может, мы и вправду согласимся? — спрашивает Лейба.
— А что ж? Лишь бы деньги...
— Ну, за деньги уж мои заботы... Лишь бы пан согласен — деньги будут.
— То и хорошо, Лейбо. Мой лес — твои деньги; моя речка — ты на ней млин поставишь да и станешь у меня мельником, или я тебе те млины в аренду отдам...
— Я панови так скажу: коли пан согласен, я построю три млина из панского леса... возьму в аренду на пятнадцать лет... буду платить панови за год по триста карбованцев... А там, как пан себе захочет, млины будут совсем его... Мне эти другому нанимать...
Вот так и сторговались, а через неделю у городского нотариуса и уговор переписали. Взял Лейба в аренду не одни млины, а и речку с берегами, и панский ставок, и болото — на двенадцать лет. Да ещё ко всему тому выговорил Лейба себе и хату — как раз над ставком, под горой стояла сама по себе облупленная пустующая хата, в которой иногда куры на гнёзда садились да ящерицы плодились... Лейба сразу её приглядел.
— Оттуда хорошо будет за млинами да ставком присматривать,— приговаривает Лейба.
— Ну, так бери уж! — говорит пан.— Смотри только, чтоб мне к рождеству была вон какая щука на толченики из моего ставу!.. Ну, и карпа там, карасей...
— Об этом пан пусть не тревожится. Известно, из вашего ставу самая вкусная рыба,— льстит пану Лейба.
— Ага... Смотри только, чтоб была!
Согласился пан с Лейбою перед Второй Пречистой; а так после Покрова возили уже красноярцы из панского лесу и большие и малые брёвна да хворост — гатить на Красноярке плотину. Сперва им и не до того, что та плотина станет для них лихим часом. Они даже радовались, что у них в селе свои млины будут — не придётся возить за десять вёрст молоть! К тому же и работа под осень есть для них и для скота — будет подушное заплатить! И красноярцы прикладывают рук к той плотине — Лейба подхваливает.
Перед Филипповкой и плотина совсем уже готова. Принялись возить дерево на млины — и тут заработок есть. Откуда и мастера взялись! Стали то дерево обтёсывать да прилаживать, чтоб сразу, как спадёт весенняя вода, млины складывать. Кипела работа всю осень, всю зиму... Плотину загатили, фашиной вымостили и утрамбовали; через речку, где мала вода спадать на лотоки, перекинули небольшой мосток с перилами; теперь уже забивали тяжёлой бабой на млины толстые сваи...
Всему селу работа от Лейбы есть; один Грицько Коваль никак её не дождётся. Он частенько, бывало, заходит к плотине — скоро ли уже придётся ему валы оковывать, толкачи ставить, колёса урвантом стягивать?..
— Постой немного,— отговаривает Лейба,— после паски сразу и кузнецу работа!.. Бац, как я гоню...— И Лейба показал рукой на плотину, на мосток, на сваи...— Дальше ещё будет работа около дому.
— Почему б тебе, Лейбо, и шинка там не завести?
— Потерпи немного, заведу.
— А горилку впрок давать будешь?
— Доброму хозяину чего не дать?!
— Ну, так заводи скорее: может, и я тогда стану добрым хозяином. Да чтоб мне горилка вкусная была, чтоб сама в рот лилась... Слышишь? А твоя Сурка продаёт на Вовчей такую разбавленную да вонючую, что от носа воротит...
— Не пей, коли воротит,— с обидой ответил Лейба и быстро побежал от Грицька к плотине, где ждали подводы с деревом, что привезли из лесу.
Грицько посмотрел вслед Лейбе, как он трусцой семенил, подобрав полы своего длинного серого балахона с засаленными рыжими пятнами на спине.
Лейба и вправду очень торопился. Он хлопотал и о том, чтобы быстрее млины складывать, и чтобы пустующую хату переделывать... Всю ту осень и зиму метался Лейба повсюду — кипел, как муха в кипятке.
Зима выдалась в тот год не холодная. Снег едва прикрывал землю, так что и древесину из лесу вывозили на колёсах. Как потянуло к весне после Сретенья, скоро тот снег растаял, вода вскоре сбежала... Всё помогало Лейбе скорее работу кончать.
Вот уже и той весной красноярцы приметили, что вода на их маленькой да тихой речке поднялась куда выше, чем в прошлые годы: теперь она подошла чуть не к крайним мазанкам и захватила краешком береговые огороды... Грицькову кузню по колено взяло водой,— пришлось ему перенести в хату все кузнечные причиндалы, а кузню бросить на поталу воде...
Грицько вскипел да к пану.
— Я к вам, пане.
— А чего тебе?
— Вашей водой мою кузню залило...
— А мне что до того?
— Как что?.. Ведь вы продавали мне кузню не на то, чтоб в воде стояла?.. Вам деньги по весне подай... вы не подарите...
— Такая, Грицько, уговорка...
— Вот то-то и есть!.. А где же я теперь заработаю?..
— Вода, Грицько, скоро спадёт... что теперь за вода?! Грицько приуныл и задумался. Потёрся с ноги на ногу
у порога, помял в руках шапку да, не сказав и "прощайте", молча вышел из хаты.
— Лейбо!.. Слышишь?..— кричит, увидев издалека жида.— Поколдуй, чёртов жид, возле своей плотины: пусть она нашего добра не занимает!
— Ты что, дурной?.. Плотина — где, а ваше добро — где!..
— Сдурей ты сам!.. Вон глянь — мою кузню до чиста вода взяла.
— Пусть она немного покупается, чёрную сажу отмоет,— шутит Лейба.
— Лейбо! Ты не шути... Ты — жид умный, чтоб тебя чёрт не взял!.. Вот посмотри, что вода вытворяет!.. А ещё ж то этой весной что за вода?! А, не дай бог, выпадет снежная зима?.. Да тут и с душой не вырвешься!
— А мне какое дело до воды?.. Вода панская... пан мне сдаёт... я пану аренду плачу... Коли хочешь, ты к нему и иди жаловаться на воду...
— П-ху-у на вас! — сплюнул горячий Грицько и побежал от Лейбы.
Кинулся к громаде.
— Так и так, сяк и так... Вода наше добро заливает, а вы сами плотину гатите... дураки! Какая этой весной вода? Одна слава... А вон до чиста кузню залила!! Что ж будет, если снежная зима выпадет?.. Ведь она людей потопит!..
Громада молча слушает. Те, у кого огороды залило, стали себе жаловаться. Однако что теперь делать?.. Не разбирать же той плотины... Довгонько ещё поразмыслили красноярцы, поспорили меж собой да и разошлись, успокоив горячих тем, что вода скоро спадёт.
Через неделю вода и вправду спала. Селяне утихомирились. Даже Грицько налаживает на старый лад свою кузню...
А Лейба ночей не досыпает — так спешит млины кончать, пустующую хату подправлять!
Незадолго перед Зелёной неделей пустили те млины в работу. Зашумели шестеро колёс, заскрипели новые валы, запищали снасти, застучали толкачи в ступах... Всё село сбежалось смотреть на ту диковину. Вода на лотоках забулькала, загудела, забурчала и, разбиваясь в брызги, стремглав летела через колёса назад в речку, шумела, пенилась в омуте и быстро текла от млинов, словно испугалась этого невиданного чудища...
Млины пошли... Пан рад... Лейба ещё радней... Быстро он перебрался сам в млины жить, пока кончали и расширяли пустующую хату. А после зелёных свят красноярцы перевезли с Вовчей и Лейбову Сурку, и Лейбиных детей, и всё его добро. Вот так поселился Лейба в Красноярке да вскоре и шинок завёл. Когда-то разваленная пустующая хата раздалась, расширилась на оба бока — на одной половине сам Лейба живёт, а на другой — шинок. Кто ни приедет на млины, не минует Лейбова шинка. Иной как бывает завязнет — так дня на два и задержится. В шинке у Лейбы и еда, и горилка: можно позавтракать, пообедать, поужинать как следует. На млины съезжаются со всей округи... там и людей наслушаешься, и сам поговоришь...
Там можно и купить, и продать... Людей там иногда больше, чем в церкви под праздник. Да и Лейба жид ловкий, и его Сурка не гордая — скупенькая только: уж что не приценит, то ни!.. А всё ж хоть хлеб продать, хоть курей или уток, хоть яйца... "на красноярские млины" — Лейба всё это скупает; принимает, а потом везёт в город на продажу.
При Лейбе сперва будто немного полегчало красноярцам и с водой. При пане было: гони скотину аж до болота, из речки и не думай поить — штраф! А при Лейбе ниже плотины хоть всю речку выпей, только чтоб весной послушно помогал плотину гатить... Селяне и на то согласны. Хоть и кричит, бывало, Грицько Коваль, что из-за той плотины когда-нибудь придётся и за водой ходить, да громада ему не очень потакает: "То он злой за свою кузню, что вода залила!"
II
Тихо и красиво опускается солнце за Красноярскую гору.