Улыбки театральные
"ДЕВЯНОСТО СЕМЬ" (Укргосдрама)
"Герои революции…"
Как Матвей Копыстка, Серега Смык, Иван Стоножка, Васька, его сыночек, да еще 93 незаможника за 70 верст от города революцию делали, как "проокацию" разоблачали, как ревкомы основывали, как со страшным голодом боролись, как и от "проокации", и с голоду гибли, как по пять дней трупами по хатам валялись, как "контакта" держались, чтобы за Советскую власть, потому что Советская власть — "не панская, и не царская, и не ваша — кулацкая, а наша власть — незаможницкая"…
О таких вот "героях революции" рассказал нам в своей пьесе "97" молодой драматург — гартовец Николай Кулиш, а франковцы на сцене Государственного драматического театра нам ее показывают…
…Вот она, настоящая, ржаная, с макухой и кураем революция… Такая революция, живая, как мать сыра земля, правдивая, не из тех пьес и рассказов тех, — простите мне это слово! — драматургов и писателей, у которых обязательно в прологе "Интернационал" и в эпилоге аж два "Интернационала", а посередине на целых пять действий вот такенный пшик "пролетарской идеологии"…
Тут не погоня за "революционным" словом, не выискивание "красной" нутрянки, а тут куски жизни нашего времени, без красок, без "революционных" слов, потому что в ней, в той жизни, в той борьбе, больше красок, больше "красного", чем в самой лучшей речи самого лучшего агитатора…
Тут есть и "Интернационал", тут есть и агитация, но они там, где им нужно быть, их не схватили за шиворот и не приколотили молотком на то место, где автору хочется…
— Ты хочешь всех чертей перепугать?! Так ты им "Интернационал" спой…
Вот куда Копыстка "Интернационал" привязал, потому что он верит, тот дядька Матвей, что "Интернационалом" он самого страшного в затурканном крестьянском воображении врага — черта, — и того он "Интернационалом" поборет!
Он, "герой революции", не кричит красивых слов о "ликвидации неграмотности", он просто говорит:
— Надо, ядри его мать, на старости лет грамоте учиться!..
И это убеждает! Тут это самое "ядри" не для щелканья по вашим нежным барабанным перепонкам, тут не "оригинальничанье", а тут оно вылетает с тяжелым вздохом из полуголодного человеческого тела, "жареной вороной" подкормленного…
Тут революция… Потому что тут борьба… Страшная, упорная, ожесточенная борьба голодного с сытым. И борьба сознательная, потому что как же ты не будешь бороться с этим "гадом смердящим", как же ты примиришься с Гирями и Годоваными, когда:
— Слушайте! Я скажу! Я скажу всем панам, всем буржуям, всему свету: шапку снимите перед дедом Ефимом! Дед Ефим сто три года на панов работал! Сколько он рыбы выловил, сколько он соли добыл, сколько он овец выпас! А досталась ли хоть крошечка из того деду?!
Вот из-за чего борьба, вот из-за чего больно, когда свой брат, незаможник, секретарь "совета" Панько на Гириных конях, с Гириной Лизькой в церковь венчаться едет… Вот из-за чего:
— Мать его в пуп!
Иначе не может быть… Никакие тирады о преступлении Панька, о Паньковой измене не выявят той ярости, той боли, той безмерной жалости по своему брату-незаможнику, который революцию променял на галушки, на сало, на коней, на пухлые бедра Гириной Лизьки, как это "мать его"…
Да к кому пошел Панько?! К Гире?! К тому самому Гире, который каждый вечер кладет поклоны, который каждый вечер на коленях господа бога умоляет:
— Прекрати, господи, революцию. Ты, что Иову многострадальному всё добро вернул, разве ж ты, всемогущий, не вернешь мне того, что забрали незаможники?!
Голод… Смерть… 94 незаможницких трупа… Кулацкая "проокация"… Самосуд над людоедами… Сознание неминуемой гибели… Физическое бессилие… Галлюцинации опухшего от голода человека… Измена… И в это время стальная вера в революцию, в свою, в крестьянскую, "власть"…
— Падаждать нада! Не забыли нас! Только падаждать нада! Чудак ты чалаек! Разве можно, чтобы забыли?..
Ходячие тени, с желтовато-опухшими лицами, на краю могилы, и…
— Организуем, брат, ревком. Потому — нет "совета". И —
"Трах-трах-трах! Резолюция принята!"
Вот это — она. Это — революция.
И когда каждый из нас, кто услышал ее в Кулишевой интерпретации, сидит и каждое слово ловит, и победам революции радуется, болеет ее болями, и когда она, та революция, Кулишем изображенная, своей правдой не по капиллярам нашим разливается — значит, она талантливо изображена…
Значит, пьеса Кулиша "97" — талантливая пьеса, а Кулиш — талантливый драматург…
Значит, он знает то, о чем пишет. Село Кулиш знает…
…А если уже слово Копысткино, Матвеево, каждое его движение нам внутрь западает, если от Гири, от Смыка, от Головатого, от деда Ефима, от Стоножки, от Васи, от Ларивона и т. д., и т. д. вы на сцене драмтеатра глаз оторвать не можете — значит, прекрасно ее подали франковцы…
КТО ВИНОВАТ?
Расскажу я, братцы, вам, из-за чего не так быстро и не так полно ширится да цветет театральное дело на нашей Советской Украине.
Шириться-то оно ширится, да не так, как нам хотелось бы… А нам бы хотелось, чтобы в каждом селе, при каждом сельском доме, при каждой хате-читальне, а то и просто при просторной клуне — был хороший драматический кружок, сплоченный, выдержанный, солидный.
Чтобы так играл, чтобы так играл! Одним словом, вы сами знаете, чтобы как он играл.
Так отчего же этого еще нет?!
А вот послушайте, отчего…
Расскажу я вам, братцы, случай из собственной практики. А собственная практика у меня была, потому что нет же на Украине такого человека, чтобы в "театре" не играл, и не так просто себе играл, а играл "лучше всех"…
И я играл… И, само собой разумеется, "лучше всех"…
Дело было, может, давно, а может, и недавно. Основали мы любительский кружок… Артисты все такие, что "дай только показать"…
Бывало, Терешко придет в школу, где мы собирались, станет посреди комнаты и говорит:
— Я им как сыграю, так, ей же богу, как Садовский! Вот увидите!
Да все мы были такие, что… Да куда там?!
Сидишь в школе, пока учительница придет (а учительница у нас за режиссера была), и думаешь:
"Ох и усы же намалюю! А рубаху какую надену, да синие штаны, да красный пояс! Куда там Терешко сыграет?! Я им как сыграю!"
И артистки такие же, как и мы: хорошие… Сидят, семечки лускают, перешептываются одна с другой… Смотрят на Терешко или на кого-нибудь из нас, а из глаз так и прыгает:
"Погоди! Погоди! Вот я как повяжусь! Вот я как цветами уберусь! Будет тогда тебе Садовский!!"
* * *
Долго мы так ходили, всё обсуждали… Пьес ждали. Пьес у нас не было, так учительница в город за ними послала.
Приехали пьесы.
Поприлетали мы в школу, аж дрожим все. Показывает учительница пьесы: "Ой не ходи, Грицю, та й на вечорниці" и "Невольник".
— Начнем, — говорит, — с "Ой не ходи, Грицю, та й на вечорниці". Это — очень хорошая пьеса… Маруся травит Гриця, а сама поет… И Хома зарезается… Очень хорошая пьеса…
Прочитала она нам ту пьесу… Пьеса таки очень хорошая… Про любовь… А уж роли?! Особенно для Грицка и для Маруси…
"Вот бы мне Грицка", — думаю себе.
А Одарка Перепеливна придвинулась ко мне да:
— Я Марусю играть буду, а ты Грицка! Вот как сыграем!.. Только целоваться не по-настоящему, а так только, чтобы губами не прижиматься… Губы будто к губам, а чтобы "чмок" — так чтобы не совсем… Хорошо?
— Хорошо, говорю.
— Так ты же смотри!
— Ну, идите, — говорит учительница, — домой, а завтра приходите, роли будем распределять.
Целую ночь не спал я, всё думал, какие усы я нарисую… И как это глаза обвести, чтобы большие были, большие… И вот думаю себе, как я буду падать, когда меня уже Маруся отравит… Вытянусь, думаю себе, уже вытянусь, так будто меня столбняк взял, правую ногу подниму, она задрожит, как в судорогах, а я так жалостно-жалостно к Марусе:
— Маруся! Что ты наделала?! И умру.
А засыпая, так кулаком под простыней грозился:
— Подождите, — мол. — Я вам сыграю!!
* * *
На другой день были мы в школе все очень рано, еще учительница и пообедать не успела.
Ходим, один на другого поглядываем, и никто никому ничего не говорит.
"Всё равно, я Грицка играть буду", — каждый себе думает.
"Всё равно, я Марусю играть буду", — каждая сама себе думает.
Вышла учительница.
— Ну, хлопцы и девчата, давайте будем роли назначать… Марусю, значит, играть буду я…
Глянул я на Одарку Перепеливну.
"Вот тебе, — думаю, — и "чмок, так чтобы и не совсем".
А девчата все так будто пчелы, когда на них дымом пыхнут… Головы в плечи повтягивали и на керсетки свои смотрят…
— А вот ты, Одарка Перепеливна, — учительница к Одарке, — Дарину играть будешь… Роль небольшая, ты с ней и справишься как следует…
Смотрю: сопит, сопит, сопит моя Одарка… А потом:
— Не буду я, наверное, играть… Мне некогда… Мать сказали, чтобы коноплю до поста допрясть…
Встала Одарка и вышла.
А за ней все девчата из комнаты — шамиль-шамиль-шамиль. Остались одни хлопцы.
— Что это такое с девчатами? — учительница спрашивает.
— Кто его знает…
— Ну что ж, давайте за мужские роли. Грицка согласился играть фельдшер из Дейкаловки. Он очень хороший артист… А кто же из вас, хлопцы, на Потапа да на Хому?
И ко мне:
— Может, ты, Остап, Потапа сыграешь? И с ножом он на Грицка бросается…
— А я думал, что я бы Гр…
— Нет, Грицка ты не осилишь… То очень трудная роль… Там трагизма с драматизмом много… Тебе больше Потап подходит…
— Нет, — говорю, — наверное, я не буду играть. На той неделе, отец сказали, под подводу надо ехать… Пшеницу в город повезем! Играйте сами…
И пошел… И думал всю дорогу:
"Потапа я им играть буду?! Пусть сами играют".
И все хлопцы ушли.
И правильно сделали.
Что же им маленькие роли играть, что ли, когда каждый из них может лучше всех Грицка сыграть.
Не лучше, положим, чем я, а всё же… И не вышел у нас спектакль…
* * *
Кто тут виноват? Думаете, учительница? Нет!
Пьеса виновата. Автор виноват…
Если уж ты пишешь пьесу, пиши так, чтобы все главные роли были! Разве тебе не всё равно, как писать?! Так чего же ты одному большую роль пишешь, главную, а другому — второстепенную, маленькую…
Теперь, брат, равенство!
А из-за автора и спектакли часто не случаются… Театральное дело страдает…
Так вот, братцы, кто виноват!
ЮРА ГНАТ
Юру Гната никогда не видели?
Вот такусенький. Низенький, маленький, а волосы длинные, крышкой…
Вот так как посмотришь на него, руками разводишь: в чем там, царица наша небесная, талант держится… Где там он помещается?! Ну, никак не верится, чтобы в таком манюсеньком теле да сидел вот такенный большой дух. Места мало!
И вот, очевидно, когда уже ему, тому духу, там очень тесно становится, тогда он из него выскакивает, вскакивает в макеты, рассыпается по мизансцене, ходуном ходит по массовым сценам, брызгами брызжет на ансамбль, а потом прыгает на афишу и, превратившись в обычные украинские буквы, выводит на белой бумаге: "П р е м ь е р а"… И снова потом, обессиленный, в Гната Юру вскакивает…
Не иначе… Потому что если бы ему, тому духу, выхода не было, разорвал бы он хозяина своего, Гната Юру, по белой линии живота, и остались бы мы без главного режиссера.