ХАРЬКОВ — КИЕВ
(В дороге)
Очень просто всё это.
Берёте пятьсот сорок карбованцев денежными знаками 1923 года (всего только), бежите в Харькове на городскую железнодорожную станцию.
— До Киева мне! На скорый! Через Полтаву шепетовским!..
Хватаете билет и бежите домой. Хватаете вещи и бежите на вокзал. Бежите по перрону.
Подбегаете к первому вагону и на ступеньке…
— Ваш билет?!
— Вот!
— Это седьмой, а ваш третий! Бегите дальше…
Вы обязательно курите. Когда бежите от седьмого, то со злости бросаете окурок на перрон.
— Гражданин! Три карбованца золотом! И когда вас уже приучим?!
— Да я… Да ей-богу…
— Три карбованца! Иначе, пожалуйста!..
— Тьфу! Чтоб тебя!
— Ещё три карбованца, гражданин! Плевать запрещается…
Платите только три и бежите дальше…
— Куда?! Это шестой! Ваш дальше… Валите "дальше".
— Ваш?! Это пятый! Дальше!
— И ты, боже мой!
— Ваш?! Это второй! Вы пробежали!
— Уф!.. Это третий?!
— Третий!
— О!
И вдруг на ступеньке. Стремглав!
— Да чего вы так? Ещё успеете! Горит, что ли?!
— "Горит"! А вам что?! И спешу! Что я, даром за "скорость" заплатил? Деньги за "скорость" берёте, а спешить нельзя?! Какие?!
Сели…
— Пиши же!
— Да буду писать! С детства пишу. Как руками владеть не буду — ногами писать буду!
Бам-бам-бам! Сюрррррр! Поооеехали…
* * *
Вагон полнёхонек индекса госплана, товарного карбованца и "помилуйте — фунт белого восемь с половиной"…
Вот так — ревизор "объединения"…
— Знаете, пятнадцатый разряд плюс командировочные… Жить можно, хоть жене и двадцать четыре года! Я на молодой женился! Комната на Пушкинской!.. А вы из Москвы?
— Из Москвы! Жить можно! Червонец девятьсот пятнадцатого! Разряд шестнадцатый! "Нагрузка" — пятьдесят процентов!
— Ооо! Так это же хорошо!
— Ну не без того… знаете!
— Ну, ясное дело…
Вот так — пальцы, ногти и ножницы — маленькие… Один маникюр, в кашемировой юбке и в газовой косынке аж до подбородка.
— В отпуск! Отдохнуть! Так устала! Так устала!
— А вы где?
— Машинистка!.. Работы! Работы!
— А вы так, на вид, ничего себе!
— Так устала! Так устала! Вы мужчины, а мы женщины! Мужчинам легче, а мы женщины!
И глаз из-под газовой косынки так лукаво на того, который вот это "вы мужчины"… А "вы мужчины" парень чернявый. Кудрявый да чернявый… И френч прямо прилип к нему…
— И мужчины, и женщины одинаково…
— Женщина откровеннее и искреннее. Мы доверяем! А вам, мужчинам, доверять нельзя! Правда?
— Чего нельзя?!
— Вы же мужчины, а мы женщины! Хи-хи! Хи-хи!
— Мооожно!
"Можно, — думаю себе.— И даже доверить…"
— А я в Вукоопсоюзе! К мужу еду! Так хочется, так хочется! Чтобы скорее!
И брови вверх. А брови! Брови! Хоть в хомут закладывай! Какой хочешь вес выдержат, лишь бы гужи добрые. И чёрные, чёрные! На белом фоне, как две пиявки, хорошо насосавшись, хордами легли…
— Хоть бы скорее!
— Да, знаете?! За шесть месяцев? Ну, ещё говорить можно выучиться! А писать, ну никак! Читаешь эти украинские газеты, ну как ты за шесть месяцев выучишься!
— А, знаете, надо! У нас приказ! Кто не будет знать, будут увольнять!
— Выдумают?! Ну, зачем оно? Кому оно нужно!
— Вы, товарищ, недооцениваете национальный момент! Это огромный фактор! И вот, как реальные политики…
— Ааа?!
— И у нас! Ну, как я буду!! Приносят по-украински. Перепиши. Я переписываю… Теперь, знаете, так трудно службу достать.
— Ковяги… Водяная… Копны… копны… копны…
И косят… косят… косят… И пашут… пашут… пашут…
Станет, глянет на поезд, и снова коса у самых корней зашумела. Хлеб будет.
* * *
Рядом в вагоне зародыш украинской оперы в Киев возвращается. Артисты М. И. Литвиненко-Вольгемут, Микиша и Лубьянцов. Концертировать ездили: демонстрировали в столице украинскую песню.
— Ну как?
— Будет опера! Украинская опера будет! Все в Харькове отнеслись благосклонно. Едем в Киев конкретизировать!
И глаза у всех блестят: опера будет!
Полтава зелёными кудрями тряхнула. Вон на горе!
Вот Ворскла! Тихо, так тихо подкрадывается к Полтаве, чтобы обняться… Давно уже они обнимаются, Полтава с Ворсклой, друг в друга влюблённые…
— Э! У нас Ворскла! Это так полтавцы…
— Э! Наша Ворскла возле Полтавы течёт! Это так, кто над Ворсклой живёт…
И надо же вот так закудрявиться, да ещё и на горе, да ещё и над Ворсклой!
Ну как кукла! Пышная, такая пышная и тихая, такая тихая, послушная.
Хороша Полтава!
И люди на Полтавщине хорошие!
Мягонькие:
— Молочка вы у меня, случайно, не взяли бы? Не люди, а просто земляки…
Хороша Полтавщина. Лучше, чем Харьковщина…
* * *
Абазовка… Решетиловка… Миргород… В вагоне темнеет…
Ревизор "объединения" уже шпарит во всю силу… Улыбается во сне: очевидно, на один разряд повысили…
"Маникюр" тихонько "Молчи, грусть, молчи" воет, а "Вукоопсоюз" стелется и всё:
— Ах! Скорее бы!
В последнем купе кто-то гармошку вытащил и потихоньку "трёт в порошок всех палачей".
"Мы всех палачей сот.рёёём в порошок…"
И так будто тот самый порошок из стёртых всех палачей сыплется, сыплется тебе в глаза, сыплется… И… засыпал… Дёрг!
И уже из купе:
— Тринди-тринди-тринди-тринди-тринди… Полька!
Перетёр, значит, палачей и в пляс пустился…
Снится, будто на свадьбе где-то с дружкой по хате носишься…
— Товарищ! Нельзя ли полегче?! Полку проломите!
"Смотри, — думаешь, — сроду не танцевал, а тут как выдал, на верхней полке лёжа". Миг… и пропасть…
* * *
— Вставайте, к Киеву подъезжаем! Сейчас мост!
Поезд тихо-тихо ползёт…
Днепр! Спит ещё, лёгкой дымкой укрытый…
Только аж-а-а-аж вон там зубы оскалил: солнце уже одним лучом их пощекотало. Улыбнулись и плотнее дымку натягивают.
— Не трогай! Ещё хоть минуту! Разнежились…
Лавра…
Рванулась к небу колокольней и замерла. А может, там не к кому и рваться?! А вот "бога" топили!..
"Выдыбал-выдыбал" — не выдыбал старый Перун, захлебнулся… А какой "могучий" был!
Досиделся на горе, пока за бороду — и будь здоров, боже! Греми там, на том свете!
Саваоф хитрее! На небо забрался.
Ничего. На "юнкерсе" привезут…
Не "выдыбает" и Саваоф!
Киев!
— Носииильщик! Скорее! Я к мужу еду!
— Нетерпеливая какая! Смотри!
КИЕВСКИЕ ЧУДЕСА
Никогда я, отправляясь из Харькова, не думал, что сподоблюсь в Киеве попасть на чудо. Да где на чудо?!
На чудеса! На целую охапку дивных дел, чудных дел… Не успел с извозчика соскочить:
— Слышали?!
— Нет, не слышал! А что я должен был слышать?
— Обновились!
— Кто кого обновил?
— Церкви обновились, иконы обновились, кресты обновились… И до сих пор ещё обновляются… Вот так стоишь, смотришь на купол, а он светлеет-светлеет-светлеет… Сподобил-таки господь!
— А может, это я сподобил? Не успел приехать, а оно, видите, сразу все купола на церквах заблестели. Может, я святой?!
— И всегда вы так… Вам серьёзно, а вы… Всё вы усмехаетесь… Разве ж можно так вот о святых вещах?
— А что случилось?
— Да такое… такое… господи! Сегодня утром идут люди на базар, а на церкви, на Скорбящих радости, знаете, что возле Сенного базара, купол как заблестит… Упали они на колени… А он всё больше светлеет… всё светлеет… На колокольне… На самой церкви так ржавой и осталась, а на колокольне — как новенькая, как только что позолоченная!
— Так отчего же только на колокольне? Пономарь в той церкви чудотворец, что ли? Или, может, колокол какой-нибудь преподобный там висит?
— А! Что с вами разговаривать! Пойдите посмотрите!..
Пошёл посмотреть.
Народу — давка. Стоят, головы позадирали… Задрал и я.
И правда, один купол на колокольне блестит, а на церкви тёмный.
Подхожу к группе.
— И вышел он, еврей тот, на балкон! Глядь на церковь — молния! Так и засияла! Перекрестился он да к батюшке!
— Еврей, тётя, и перекрестился?
— Да не мешай! Ишь какой. Проходи, проходи! Знаем мы вас, неверных!
— …Перекрестился, говорю же, он да к батюшке! Прибегает батюшка, а над церковью сияние. И в церкви слышит пение ангельское… Упал он на колени и обновился!
— Батюшка обновился?
— Не батюшка, а Николай-святитель, чудотворец Мирликийский, морда твоя заспанная! "Батюшка"!
— Еврея, значит, господь сподобил?
— Еврея, голубчик, еврея!
— Господи! Будь милостив ко мне, грешнице! Еврея?!
— А еврей разве не человек?
— Почему не человек?! Человек, да ещё, видимо, неабиякий человек!
— Разные, значит, и евреи бывают. Есть евреи православные, а есть и… другие евреи!
— Раз сподобился, значит, правильный еврей!
— Вошли они в церковь. Когда смотрят, а ризы на владычице нашей богородице и приснодеве Марии, на той, что слева, на большом крюке висит, белеют… белеют… белеют…
— И всё это чепуха! Какое такое, сказать, чудо? Обман зрения — и больше ничего! Опять же таки бога нету, а всё это темнота и суеверия, которые…
— Бога нету? А позволь тебя спросить, почему ты, сукин ты сын, ослеп? Уже один глаз вылез, погавкай ещё — и второй вылезет! "Бога нету"! Нашёлся какой?!
— Чего же вы ругаетесь?! Вы тёмный народ, вас дурят! Церковь такая и была… Колокольня позже отремонтирована, вот она и блестит ярче… Это вы раньше не замечали. А теперь кто-то слух пустил, все за него и ухватились. Вот и всё чудо… Человек правду говорит, а вы ругаться! Мутите народ! Делать вам больше нечего. Выдумают ерунду и болтают… Лучше бы работать пошли…
Шусь-шусь-шусь по одному. Разошлись.
* * *
…И вроде как ангел лучезарный на небе явился и сел на вон тот купол! А еврей торговать устал идти. Как посмотрел же он в окошко, боже ж ты мой, господи!! Такое сияние, вроде как солнце!
Рассказывает "специалистка".
Вы когда-нибудь видели специалистку по писанию? Это женщина как раз того возраста, когда она стоит на грани "бабства".
Физиология такую пору у женщин называет "климактерической". "Баба" тогда бесится. Бешенство это по-разному проявляется. Проявляется оно и половыми, и религиозными, и разными другими экстазами…
Вы посмотрите на неё: это какая-то смесь херувима с онанистом и с дьяволом! Глаза её елейно-стыдные, с блаженно-похотливыми огоньками. Постное лицо, какое-то тусклое, остроносое. Губы осокой. На лбу пудра с елеем. И в голосе её как-то странно вибрирует "трясца" с "да исправится молитва моя".
Возле неё мелюсенькая, сухонькая, как огурец-желтяк, потрескавшаяся бабушка. Архив последнего столетия. У неё в руках малюсенький истрёпанный платочек и цепочка.
Бельмами своими впилась бабушка в "специалистку", и из этих бельм её капают на платочек мелюсенькие, такие старые-старые слёзки. Плачет бабушка… Слёзки те катятся бороздками в рот и перемешиваются с:
— Дивны дела твои, господи!
— …И как сказано в святом писании: "Обновится, яко орля, юность моя", — так и тот еврей услыхал голос с неба…
— Хи! Хи! — фыркнул какой-то парень.
— …Голос с неба… Чего ты, байстрюк, фыркаешь?!
— Дивны дела твои, господи!..
И поплыло дальше про голос с неба, про "знамение", про "сжалился господь"…
* * *
Бежит поп.