У нас теперь съезды, совещания — не до тебя. Кыш! Потом прилетишь. Приказано никого не пускать, кроме делегатов.
— А ты же что?
— Да что же я должен был делать? Пошел к Тихону…
— Ну, как святитель?
— Поросят святитель кормят… Бедствуют, сердешные. Достатки невелики… Сергия Радонежского моль съела…
— То-то от него в последнее время молитв не слышно.
— Грустны владыка… Вот только и славы, что белый клобук. Без штанов сидят: на муку повыменивали. "Брякну, — говорят, — в колокол да и смотрю, служить или нет… Так иногда старая бабушка прихромает. А все пасомые на заседаниях… Скучно.."
— А вообще что владыка поделывает?
— Бьются владыка. С властью бьются. Власть сокровища церковные для голодных отбирает, а владыка не дают. "Не хлебом единым, — говорят, — жив будет человек, а словом, что из божьих уст исходит…" Сильны в текстах владыка… Власть к ним и так и сяк:
— Голодные мрут… Матери детей едят. Владыко, — молят, — сжальтесь!
А владыка им (ох и непоколебимы же в вере Христовой):
— У вас голодные хлеба просят, а вы им — камень, да еще и не малый — карат в 30—40.
Одним словом, евангелием их, евангелием. Там такое поднялось, такое поднялось…
Рассказал я им, с каким я делом.
— Э, — говорят, — сейчас и не суйся… Да и вообще не советую… А там, — говорят, — как знаешь. Полети еще на Украину. Там тоже верховная есть. Может, там повезет.
Так и полетел я на Украину.
Пришел к власти. Название какое-то чудное: ВУЦИК называется.
И не благочестивейший и не самодержавнейший, а только всего ВУЦИК.
Спрашиваю самого старшего. Пустили, ничего себе человечина: тихий такой, чернявый и в очках. Уже в летах. Поклонился я ему да и говорю:
— Я от бога к вам. Насчет миропомазания и благодати, потому как вы будете верховные.
— А вы, — спрашивает, — кто? Рабочий?
— Ангел я…
— Квалифицированный? Какого цеха?
— Я не цеха. Лики мы ангельские…
— Лыко дерете? Ага… А в профессиональном союзе работаете? На голодных отчисляете?
— Нет, — говорю. — Я миропомазать… С миром я…
— А я, — говорит, — разве с боем?.. И я с миром. Чего хотите? Говорите коротенько…
— Я же и говорю: миропомазать вас хочу, благодать бог посылает через меня. Я вот и хочу…
— Ага… Вот что… Сам не могу решить. Оставьте заявление… Надо проголосовать. Как президия. Ага! Вот и президия… Вот хорошо. Подождите.
— Товарищи! Тут вот ангел от бога, хочет миропомазать. Как быть? По-моему, надо составить комиссию из представителей Наркоминспекции, Наркомпрода и Женотдела…
— Такое! Зачем комиссию? — Это секретарь так. — На Чернышевскую его, там его миропомажут…
— Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы на Чернышевскую? Все… Хорошо. Товарищ, — говорит, — обратитесь на Чернышевскую по этому делу.
— Так позвольте, — говорю, — хоть благодати пустить… А секретарь:
— На улице пустишь… Тут и так душно.
Пошел я на Чернышевскую. Встречаю батюшку. Идет с "вещами" да всё крестится. Думаю: "Наш". К нему…
— А вам, — спрашивает, — чего?
— Так и так, — говорю. — Миропомазать, благодать. Оглянулся он во все стороны да ко мне:
— Лети, голубь. Лети лучше и не оглядывайся. Тут, брат, — говорит, — черта скрутили, а не тебя, светозарного. Боже тебя сохрани и помилуй. Убегай, пока не поздно, а то тут тебя миропомажут.
Полетел над Украиной. Побывал в Киеве. Зашел в св. Софию да такого насмотрелся, такого наслушался. Церковь — не церковь… Театр — не театр… Епископ молодой, на голове английский пробор… Стоит да молодицам подмигивает. Служба — словно "Вечерницы" Нищинского, ничего я не понял.
— Ну, а народ молится? Не замечал?
— Нет, слышал на базаре. Молятся… Только молитвы какие-то новые. Всё в тех молитвах поперепуталось. Какая-то та молитва и "в бога", и "в Христа", в "печенки-селезенки"… А чаще всего "в мать". Грустно, боже… Распаскудился народ… Не слушает вас…
— Кого не слушает? Мееняя?! Да я его! Крикни Ильку! Пусть гром делает! Свети молнию! Я им покажу!
— Крикни Ильку?! Свети молнию?! В Ильковой, боже, колеснице ось сломалась… Спичек нет… Чем засветишь? Гавриил в "Серп и молот" пошел: может, дадут коробку в долг.
— Ну, иди. Позови Иисуса.
— Иисус просил не беспокоить: евангелие переделывает. В том месте, где вот: "Если кто ударит тебя по правой, подставь тому и левую", — переделал: "Если кто ударит тебя по правой щеке, хватай скорее дубину и разбей ее на нем, сукином сыне, в щепки".
— Попроси матерь божью.
— Матерь божья всё плачут… "Дожились, — говорят, — до того, что уже и юбчонки нет по раю пройтись… И на земле, — говорят, — жизнь перевела: от духа сына родила… Какая от духа утеха: ни прижаться тебе, ни поцеловаться…"
— Вот вспомнила старая! Ну, иди. Пусть Мария Египетская забежит.
— А что с миром делать? Может, продать? Бочка полным-полна: через край льется…
— Мажь в Англии, в Бельгии. В Японии мажь.
— Не хотят уже. Говорят, что все мантии в пятнах и с лысин капает. Придумайте что-нибудь. А то молодежь вчера на мире яичницу жарила… Илько как-то колесницу подмазал… Павел сапоги мажет… Грех один…
— Придумаем…
— Звали, боженька?!
— Что же это ты, Марусь, забыла про меня? Никогда уже и не забежишь?..
— Да скучно у вас, боженька… Старенькие уже стали… А у нас там Юрко на гармони играет да такую веселую припевку поет:
Эх, Распутина любила, К Распутину ходила Саша д'поздно вечерком!
— Лучше бы там дракона давил да за жеребцом смотрел, чем вот на гармони выигрывать… Жеребец так весь в коросте, а ему игрушки… Не напарубковался?! И ты тоже хороша! Раньше так забегала…
— Э, раньше! Раньше и вы, боженька, какие были?! Сильные да грозные. За семь дней вон чего наделали! И свет создали… И льва… А теперь?..
— Что теперь?! Да я!
— А теперь только… щиплетесь…
СТРАШНЫЙ СУД
И взревели трубы архангельские… Разверзлись небеса… Треснула земля и раскололась… Пооткрывались могилы… Поподскакивали косточки одна к другой, взялись крепко мясом, связались… Дунуло душами… Быстренько вскакивают души в соответствующие тела. Поднимается народ православный и рысцой бежит, по дороге застегиваясь… На суд страшный спешит люд божий, мужеский и женский, старый и молодой, бородатый и бритый, зело грешный и светлоправедный, и так себе средний, соглашатель, что одной воскресеньей к автокефальной, а другой к православной…
В сиянии золотом, на престоле высоком, сидит грозный Саваоф. Одесную — Христос.
И смолкли трубы.
Встал грозный Саваоф:
— Все ли собрались? Домкомам проверить под личную ответственность.
— Все, господи.
— Судить буду вас по делам вашим… Слушай мою команду. Которые овцы — направо, которые козы — налееево!
Лавиной двинулось всё в правую сторону.
Впереди всех вприпрыжку ударил, наверное, едва ли не самый смиренный, наверное, едва ли не самый святой, по милости божьей, патриарх, раб божий Тихон, владыка Великой, и Малой, и Красной, и Белой, и Прикарпатской…
Молнией сверкнули Саваофовы глаза. Громом разорвался воздух:
— Заверните Тихона!!!
В митре бриллиантовой, с крестом изумрудным, в одеянии золотом вышитом склонил голову свою перед судьей владыка и Великой, и Малой, и… и…
— Куда побежал, Тихон?! Кто ты есть, Тихон?!
— Баран есмь я, господи, овца кроткая…
— Козел есмь ты, Тихон!
— Баран есмь я, господи!
— Козел есмь ты, Тихон! Просили… Давал?! Умирали… Спасал?! Угнетали… Защищал?! Плакали… Утешал?!
— Так, господи… Давал, спасал, защищал, утешал… Деникину давал, Колчака спасал… Юденича защищал… Врангеля утешал. Ибо "никто больше не имать, аще душу свою отдаст за други своя".
— А дети? А матери? Миллионы трупов. Тихон, забыл "легче верблюду"?
— Не верблюд я, господи!
— Кто ты есть, Тихон?
И тихий, боязливый голос из толпы:
— Позволь, господи, я скажу. Я — смиренный раб, епископ Нафанаил, владыка Харьковский и Ахтырский. Я скажу, господи, только чтобы в газеты не попало. Никогда в газетах не выступал.
— Говори.
— С одной стороны, господи, так: помочь надо… А с другой — великолепие твое, о господи…
— Не крути! Говори, что должны были делать?
— Господи…
— Кто же вы есть?!! — крикнул и замолчал.
…Тихой походкой подошел к престолу господнему Юрко Победоносец:
— Позвольте доложить…
— Ну?
— Я, как начветсанупр хлевов твоих, господи, должен засвидетельствовать, что указанные животные ни к одному из вышеназванных типов не относятся. На основании долгих наблюдений выявилось: поведением — лисы, характером — волки, телом — хряки, плодовитостью — кролики, голосом — канарейки. Больше всего похожи на иерархов православной российской церкви. Отец — Распутин, мать — лысогорская ведьма. Питаются рыбой. Сибирка не берет.
И отошел…
И долго-долго сидел Саваоф… И думал: "Кто пасет?! Кто пасет?!"
И встал Всевышний. Махнул безнадежно рукой.
— Не могу… На землю… Пусть трибунал… Все по гробам! Суд потом… Назад!
ПИСЬМО ИЗ СЕЛА
Хочется вам о сельском "будущем" написать. О "детишках", как тот дядька говорил. Хорошее "будущее". Посмотрите.
Аршин ростом. Там, где должно быть лицо, — черно-красное пятно: присох вишневый сок, присыпанный пылью. По бокам две жаринки — зенки. От носа к верхней губе две белесые дорожки. Волосы — лен. Рубашка разодрана спереди до колен. Пузо в сливах. Маячит крепко завязанный бабой Устей пуп. В одной руке надкушенный огурец, в другой — прут.
Это — Николай.
Пас гусей.
— Не ребенок, а гад шипучий! — говорит мать. — Ну что я с тобой на свете божьем делать буду? Ты слушаться меня будешь?
Лясь!!!
— Говори, сукин ты сын, ты слушаться меня будешь?!
Лясь!!!
— Вон другим господь и скарлатину посылает, и дифтерит! Чем же я его, милосердного, прогневила?!
Лясь!!!
Это же дошкольное воспитание.
— Это какой вы, — спрашиваю, — тетушка, его системой? Песталоцци? Или Монтессори?
— Да пробовала уже всякую: и привязывала, и обедать не давала — не берет…
— Да он у вас не такой уж и взрослый… Сколько ему?
— Да где не взрослый. Восьмой уже, как начнем плосконь брать, пойдет. Вон у Ульяны уже телят пасет, а мой бузувир гусят не углядит.
— А что с ними, как они в копы бежать, повыздыхали бы они вам! Разве их догонишь? Разве за ними поспеешь?
— А яйца, сукин ты сын, на цигарку менять успел?!
Лясь!!!
— Да ни до церкви его не доведешь! Да не посидит же он вам во дворе ни минуточки!
— Мииикоолааа!! Беги сюда! Я в орешнике птииичку нашел!
Эх! Аж залопотело!!!
— Видели?! Этот, сукин сын, порвет, а вы говорите маленький! Ей-богу, с ума сойду! Ну что с ним делать?
— Бейте, — говорю.
— Да бью же! Так уже бью, что и господи!
— Бейте сильнее! Чаще бейте!
— Да некогда! Сама же по хозяйству, а Иван в поле!
— Бейте ночью, если днем некогда!
— Да и доколе же его бить? Иногда ведь и жалко берет…
— Побейте еще немного.