Кривда — водою. Правда — воздухом, а Кривда — туманами седыми, тучами чёрными, ветрами буйными.
Грустно Правде одной среди земли пустынной: яры да горы, да камень немой — больше ничего. Сиротою носится она над теми бескетами, кличет с тоски, а воздух подхватит её крик и стелет громким эхом меж скал.
Играет Правда эхом, как малое дитя игрушкой, а всё ей грустно да скучно. Взовьётся она вверх, прозрачным воздухом поплывёт, мысль-то — с высоты оглядеть своё владение... Тут откуда ни возьмись Кривда... Серые туманы пускает в яры глубокие, чёрными тучами обволакивает горы высокие, буйные ветры выпускает на воздух тихий и начнёт его метать да рвать, стряхивает Правду на землю, опускает её вниз.
Увидела Правда, какой беды себе наделала, дав Кривде воздухом владеть, увидела — да поздно. Начать снова делёж — Кривда тогда упрёками и просвету не даст! Гляди, скажет, вот она, смирная да тихая! Сама делила, а теперь уж назад.
Молчит Правда, по земле снуёт, не хочет и в воздух подниматься. А Кривда радуется, гуляет... Вот распустит ветры по морю, горами волну подымет; сама поверх волны качается... Или взлетит на тучу чёрную, мчится по воздуху прозрачному, а другую навстречу себе пускает. Сойдутся те тучи — одна на другую прёт, каждая каждую одолеть хочет... Напрягаются, тужатся, пока какая не выдержит, не лопнет, — а там и пошла ломиться... Гул да гром на весь свет грохочет; огненные молнии трещат... Правда только на земле тяжко да трудно дышит.
Вот раз от тоски да печали начала она себе строение строить. Выбрала меж гор долину такую — с трёх сторон горы зубцами аж под небо подымаются, четвёртой стороной та долина в синее море упирается... Море возле неё тихонько играет. Выбрала, стало быть, местечко тихое да укромное и начала там строение. С гор камень ломает — такими глыбами ворочает! одну на другую кладёт да стены выводит!.. Вывела. Жилище начала. Уже и жилище смыкает, круглое да дивное — как на церкви. На том месте, где купол, посадила величиною с шапку самоцветный камень... Горит тот камень, сияет: и внутри светит, и снаружи.
Радуется Правда, что такую себе домину выстроила... "Теперь, — думает, — Кривда, не страшны мне твои каверзы — дожди холодные да ветры буйные. Лей и дуй сколько хочешь, а я в своём укрытии сидеть буду, тебя не бояться. Ни капля на меня не капнет, не намочит, ни тихий вздох твоих ветров до меня не дойдёт, не прохладит". И весело Правда поёт песню в своём доме. Песня та стелется по стенам, лезет вверх к жилищу и, округлившись, снова по стенам на пол оседает, словно дивная да чудная скрипочка играет. А Кривда и услыхала. Подплыла к берегу.
— Здорова, сестра! — кричит.
— Здорова.
— Поздравляю тебя с новым жилищем. Смотри, какое ладное: сама новоселье справляешь, а меня и не зовёшь!
— Иди, я тебе не запрещаю, — говорит Правда, выходя на порог.
— Вот так! Иди, коли сама набилась... Спасибо тебе за ласку! — хохочет. — Тесно мне в твоём жилище и душно. Я лучше по морю погуляю.
Да, это говоря, как крикнет:
— Ветры-Нечёсы! за мной... — Да как нырнёт-пурнёт, до самого дна сядет, с самого дна воду вывернет, волны горами вздымает, а ветры как подхватят те волны, как помчат на берег, катят по долине аж до самого дома, как загрохочут в стены — так те стены ходуном и заходили.
Правда только вскрикнула, словно та чайка, да улетела прочь, чтоб не спорить с сестрой. Думала она: коли не будет перед глазами у Кривды, то, может, та и угомонится, не станет рушить её дом.
А Кривда как увидала — как захохочет! В ладоши хлопает да всё швыряет волны-горы на долину. Подмыла одну стену — так та стена и грохнулась, на самые мелкие кусочки разбилась, аж пыль вверх поднялась... А там и вторая... третья... Через час и не видно стало, что тут было строение, только здоровенная куча песку да щебня валяется. Кривда и тем не довольна стала — наслала ветры на ту кучу, начали тот песок да щебень пересевать, до полуночи всю долину покрыли пылью да копотью.
Как прилетела поутру Правда узнать, какой ей вред нанесла Кривда, то вместо строения увидела только один серый прах по долине. Горько стало Правде, тяжко; Печаль в сердце впилась; Тоска душу обняла; уронила она не одну, не две слезы — всю долину, словно мелким дождиком, своими слезами смочила... Причитает Правда да плачет, а и не видит того, что где слеза упадёт, там трава растёт, где капелька осядет, там цветочек расцветает.
VIII
С тех пор начала по земле трава расти; все долины покрыла. Пышно да зелено лежат они меж скал, своими цветочками красуются — и белыми, и розовыми, и жёлтыми, и голубыми, синими, аж тёмными, красными, огненно-горячими... Словно кто шёлковый ковёр по земле расстелил.
Увидело Ясное Солнышко, и так ему это полюбилось, что оно часто спускалось на те долины отдохнуть, покачаться, расправить на шёлковой травке свои косточки утомлённые, надышаться ароматом душистых цветочков.
Увидела это Кривда, и зло схватило её за сердце. Хотела она бед той Правде наделать, а вышло из того вот что. Взяла она, свела вместе все туманы седые, тучи чёрные, непроглядные, пустила дождём на горы. Льёт дождевая вода, как из ведра, катит с гор быстрыми потоками, ревёт долинами, глубокими реками, мнёт да топчет травку зелёную, заносит её чёрным илом, мелкими да острыми камешками, словно серпами, под корень рубит, несёт в море глубокое и посреди моря синего топит.
Да ничего не сделает Кривда злая. Выглянет Ясное Солнышко, разорвёт, раздерёт тучи чёрные, распарит землю сырую, земля выпьет реки быстрые, и из-под тёплого ила снова вылезает, аж лоснится, травка зелёная, распускаются на ней цветочки пышные.
Рассердилась, разгневалась Кривда злая. Рвёт на себе косы шёлковые, кусает руки белые, до крови кусает, да всё думает, чем бы той Правде навредить, чтоб извести ей травку зелёную.
И вот надумала... Как уплыло Солнышко в другие края свет оглядывать, собрала вместе ветры острые, холодные, студит ими воздух вольный, давит его тучами зелёными... Дубеет воздух, застывает; из ранней росы иней кует, дождевую воду в снег обращает, снегом белым, словно пухом, всю землю устилает, лютым морозом обнимает... Пожелтели от того зелёные листочки, опали, почернели пышные цветочки, словно на огне сгорели... Там, по тем долинам зелёным, где когда-то Ясное Солнышко играло, теперь дедушка Морозенко гуляет, седою бородой след метёт, льдом дышит, снегом тянет, снежных баб с места на место переворачивает, а поверх них ветер, как среди кладбища дикий зверь, воет.
Вылетела тогда Правда на скалу высокую, сложила от жалости руки белые, помолилась Красному Солнцу.
— Мать, — говорит, — родная наша мать! Вернись, погляди, какую Кривда неправду сотворила. Поделились мы с нею землёй пустынной: она взяла воду, я — землю; она — ветры буйные, я — воздух прозрачный. Казалось бы, в мире жить, друг другу бед не делать, своего добра глядеть-беречь... Нет же! Злая Кривда всё мне наперекор идёт: задумаю я что сделать — она осмеёт, а сделаю что — испортит, просвету не даёт. Построила я себе хатку тихую — она развалила, каменные стены разнесла-поломала, по всей земле пылью пустила. Посеяла я на той пыли слёзы горькие — родилась травка зелёная, цветочки пышные её украсили, словно ковром, тихие долины застлали. Вы, мама, не раз по тем долинам сами гуляли, по травке зелёной катались-отдыхали... Теперь она те цветочки лютым морозом опалила, зелёные листочки травки побила, глубокими снегами все долины покрыла!
Глянет Солнце, посмотрит — и правда: по долинам снега лежат, по горам ветры ходят, по земле Мороз гуляет, льдом землю кует, снегом обнимает... Вот оно как припекло!
— Душно, душно, — закричали ветры холодные да что есть мочи давай наутёк!
— Эге! — сказал Морозенко да и расселся. Прислонился к скале да и заснул. А Солнце по нём скачет, с него белую одежду сдирает, водой по долинам распускает... Аж глянет Правда — в таких местах уже и травка из-под воды зеленеет-прорастает.
IX
Как ни вредила Кривда Правде, что ни делала, а видит — ничего не выйдет. Правда развела по земле такую буйную растительность: все долины покрыла травой зелёной, украсила душистыми цветочками, все горы застлала лесами тёмными, борами непроходимыми; только в некоторых местах оставила лысины острые, чтоб на них рано и поздно вылетать землю оглядывать.
Злая зависть щиплет Кривду за сердце, ядом ест, покоя не даёт. Хочется ей всё то, что Правда наделала, извести, да силой ничего не добьётся. Вот и стала она к ней хитростью подступать.
— Сестра! — говорит, — как у тебя всё красиво на земле — тихо да любо: есть где отдохнуть, есть на что глаза порадовать, — не то что у меня. Одно болтается та бесова лужа: и днём не погуляешь, и ночью не отдохнёшь.
— Так выходи, — говорит Правда, — сестра, ко мне. Я не запрещаю тебе гулять, только бед не делай.
Вот Кривда и вышла на землю, а Правда так рада! Взяла сестру за руку, водит её повсюду, показывает места красивые. У Кривды аж глаза разбегаются.
Оглядела Кривда всё и назад воротится.
— Красиво, — говорит Правде, — красиво у тебя, как в том раю! Вот только чего тебе не хватает: нет у тебя ничего живого. Я бы на твоём месте разной летучей живности развела, всяких бегунцов наплодила, чтобы всегда славили они твою работу!
— Я бы, — говорит Правда, — и сделала то. Да как же это сделать?
— Эге! А хочешь — научу?
— Научи, сестрица! Научи, голубушка! — так и падает к ней Правда.
А Кривда и говорит:
— Знаешь, — говорит, — сестра, что когда-то рассказывала нам Печаль про дядьку Огневика?
— Помню.
— За тридевятью глубинами да за тридесятью доньями живёт он, бедняга, в тяжкой неволе мается. Сам огненный — огнём и живёт: огонь ест, огонь пьёт, огнём и дышит... Как-то я гуляла по глубинам бездонным, опускалась аж на самое дно. И слышу — под тем дном что-то грохочет-стучит, аж дно прогибается да дрожит. Я и прильнула ухом, слушаю — что оно. А там шкварчит, шипит да колотит! Я возьми постучи да и крикни: — Полегче, — говорю, — полегче! Смотри, — говорю, — как разошлись, — покоя никому нет! — "А ты кто такой?" — оттуда глухо до меня доходит. — Кто бы я, — говорю, — ни была, а вы чего там такой шум подняли? Глядите, — говорю, — как доберусь до вас — узнаете, кто я! — "А ну, — говорит, — доберись, доберись. Как это ты доберёшься?.." Знаешь: дразнит меня. — Не дразните меня, — отвечаю им, — а то я Чёрторою как прикажу, — так сразу он до вас докрутится.