Петрусю, Пасе и Олютке.
Мы, малые дети, страсть как любили сказки! Зимой, как навалится эта долгая-долгая ночь, заберёмся на печь в тёплое просо или рожь: с одной стороны греет, с другой парит, хорошо так, — и рады слушать бабушку хоть до самого белого света... А она, старая да древняя, головы на плечах не удержит, — так она у неё во все стороны и раскачивается, — как распустит, бывало, свои сказы да пересказы, так и не переслушаешь никак!
Вот однажды собрались мы возле неё: я, Ивась белоголовый, Приська глазастая да Грицько проворный, налетели вдруг: рассказывайте да и рассказывайте, бабуся, сказки!.. Бабушка была хворая, ей и дышать, может, не хотелось, не то сказки сказывать, а мы одно — дожимали.
Долго она стонала да кряхтела, пока поднялась. Уперлась плечами в комин, согрела в тёплой золе свои корявые руки и задумалась... А мы так и насели! Один кричит: "Про Ивана-царевича да серого волка!" Другой не хочет Ивана-царевича, а подавай ему "Оха"; Приська просит "Козу-дерезу".
— Бабуся, — отозвался Грицько проворный, — вы хвалились когда-то новую рассказать. Скажите новую. Как-то вы её называли...
Бабушка тяжело вздохнула, аж в груди у неё запищало, и, прокашлявшись, сказала:
— Какую же вам? Про Правду да Кривду разве?
— Про Правду да Кривду! Про Правду да Кривду! Бабуся! Голубушка! Скажите про неё! — закричали все.
— Цссс... — утихомирила она нас. — Засела вам в зубы эта Правда да Кривда! — проговорила и, подумав, начала…
І
Не в наших краях, не при нашей памяти и не при памяти наших дедов да бабок, а давным-давно... при царе Горохе, да при соломенном боге, да при князе Хмеле, когда людей была горсточка... а может, и людей тогда ещё не было, — как явились на свет две девочки-близняточки.
Земля тогда была пустынная. Ни былиночки на ней не росло, ни травинка не украшала её чёрной коры: никакая зверина не оставляла на ней своего следа, никакая птица не оглашала немой воздух своим пением да криком. Ничто тогда на ней не жило, не родило, и сама она — холодная да скользкая — была каменюкой... Серые туманы стлались по ней, тёмные и непроглядные тучи обвивали её и закрывали от ясного солнца; мелкие дожди хлестали её и вдоль, и поперёк, и вкось.
Тогда-то они и родились. Зачало их Ясное Солнышко, поливали и растили дождевые воды, поили свежие росы, буйные ветры качали их на своих лёгеньких крыльях, а бледнолицый Месяц и ясноглазые звёзды стерегли их тихий покой...
И выросли они всему свету на диво. Стройные да тонкие, как те тополя, гибкие, словно лозы над водой, белолицые, как лилии в саду, ясноглазые, как звёзды по небу; заговорят, — весь свет улыбнётся, будто та скрипочка заиграет.
Весь свет любил тех девочек-близняточек. Они не знали, что такое вражда и согласие, что добро, что зло, что моё, что твоё; потому что всё было их — не делёное, не рваное на куски. Не зная мужской хитрости, как те ангелята, носились они над землёй, ныряли в тёмных тучах, хватали молнии руками и, играясь, кидали одна в другую. Или спускались на тёмную землю, прятались в густых туманах, перелетали со скалы на скалу и перекликались через овраги одна к другой. Когда им надоедало плескаться в дожде, лазить по скользким скалам, они снова вылетали за тучи и, обернувшись радугой, сушились на ясном солнце, распевая звонкие песни... Весь свет заслушивался их песен: ветры стихали, ясные звёздочки подпевали им, а голубое небо раз за разом отдавало от себя звонкое эхо, которое, словно в бубен, бухало в его синем шатре... Красное Солнышко стояло среди неба и, улыбаясь, осыпало их золотыми искорками. Они ловили те искорки в пригоршни и рассеивали по всему свету... Так иногда маленькие дети пересыпаются жёлтым песочком. То была весёлая забава, весёлая и всемирная, потому что весь свет, дивясь на них, забавлялся их игрушками...
II
Прошло немало времени; много лет утекло, веков немало минуло, а им и невдомёк. Весёлые да беззаботные, носились они по всему свету, не зная ни беды, ни вражды ни между собой, ни с кем другим.
И вот однажды Ясное Солнышко, устав светить за целый день, плыло к покою.
— Спокойной ночи, мои голубятки, — сказало оно, — стелитесь поскорей; пора спать.
— Спокойной ночи, мама, — ответили они. — Отдыхайте себе, нам и батюшка Месяц посветит.
— О, я знаю, отчего ему любо так рано высвечивать! — буркнуло Солнце. — Стелитесь поскорей; я сегодня его от себя не пущу, некому вам будет светить. Пусть-ка хоть одну ночку да всемирная повия побродит, поджидая старого перелесника!
Девочки глянули на мать, гневную, красную; переглянулись между собой и улыбнулись.
— Что это мать такое мелет, и не разберём ничего, — сказали одна другой.
— Мама! Мама! Что это вы такое говорили? — спросили у Солнца.
— Быстро состаритесь, как всё будете знать, — сердито ответило оно и прикрикнуло на них: — Стелитесь, говорю, поскорей!
Девчушки разлетелись в разные стороны, ухватили за края чёрную тучу и, вскрикнув:
— А ну, пора стлаться! — встряхнули её, словно ту перину.
Надулось, заклубилось чёрное облако, посыпались из него огненные молнии, загудел, затарахтел гром, а град так и хлынул на землю.
— Ого! Сколько его набралось! — вскрикнули девочки. — Хорошо, что догадались встряхнуть, а то оно бы боки нам натирало... — И, ещё раз встряхнув, взвились вверх и спустились как раз посреди тучи.
— Глянь, как пухло да мягко теперь, — сказали, нырнув аж на самое дно.
— Уже, мама, постелились. Спокойной ночи вам! — крикнули дальше, потягиваясь.
Солнце косо глянуло на них, зевнуло и закрыло усталые глаза. Сразу непроглядная тьма обняла весь свет; небо потемнело...
— А ну, сестрицы! Где вы запропастились? — крикнула Вечерняя Звезда, выскакивая первая на край неба. — Наш час настал, пора гулять! — И, весёлая да ясная, она обернулась вокруг себя, словно оглядывалась, к лицу ли ей её уборы.
А уборы были дорогие да пышные: из золотой парчи плахта, бархатная красная свитка, а на голове веночек из самоцветных камней.
За ней, будто кто развязал мешок с горохом и рассыпал его по небу, потянулись звёзды. Вот Воз заскрипел и покатился далеко-далеко; выбежала Квочка со своими детьми... "Кво-кво!" — и распустила их вокруг себя. Важно выплыл Павич, распуская хвост во все стороны; Крест засветил, засиял; а там ещё да ещё... одна за другой — и не толкутся.
— Ну что, все ли собрались, сестрицы? — спросила Вечерняя Звезда...
— Все! все! — ответили звёздочки.
— А ну, за игрушки! — сказала — и начала:
Легло Солнце спать,
Нам пора гулять.
Хватит, не зевайте,
Да скорей сбирайтесь,
Подруги, на раду!
Пусть Солнце спит-дремает.
А мы погуляем! —
крикнули в один голос звёзды, аж небо загудело.
Вот Месяц помалу
К нашему стану
Плывёт-выплывает...
Каждой по веночку
Да на головушку
Несёт наш любимый! —
начала снова Вечерняя Звезда.
Месяц ясный,
Месяц красный,
Месяц Маю!
Тебя выглядаю.
Где ты всё шатался,
Что так задержался?
Выплывай скорее,
Поспешай быстрее
К нашему собранью,
А мы тебя, братец,
С радостью приветим,
Песнями отметим, —
запели звёзды. Вечерняя Звезда хлопнула в ладоши и обернулась. Её сестрицы, взявшись под бока, пошли вокруг неё. Словно ветер зимой по степи закрутил метель, так закружились звёздочки вокруг Вечерней, размахивая руками да притопывая ногами... Были такие, что пустились и вприсядку, небо аж гудело да бухало: такого они отбивали гопака.
III
Девочки-близняточки не спали. Они задумались над теми чудными словами, какие сегодня им сказала Солнце-мать. Что это за слова такие? Впервые в жизни им доводится их слышать. Впервые в жизни доводится видеть мать какой-то странной да чудной. Что с ней стало? Пустое им были те игры, что завели звёзды, безразличны их песни и пляски. Им было тяжело... И тут вдруг они услышали — будто к сердцу что-то стукнуло.
— Что это там такое? — разом вскрикнули они и приметили маленького червячка, величиной с шашеля, который, подкравшись, слегка их ущипнул.
— Ты кто такой? Откуда? — спросили его.
— Я? — прогнусавил червячок, поднимая вверх свою неприметную головку, и хищно расхохотался скользким ртом. — Я? А вот я сейчас скажу, кто я такой! — И, говоря это, обернулся сверлышком и, впившись в сердце, начал его точить.
Девочки отчаянно вскрикнули, так им стало больно да тяжко.
— Ага, узнали! — снова расхохотался червячок и начал рассказывать: — Я — Печаль, мой отец — Гнев, а мать — Тьма. Мы — враги Миру. Когда-то мы с ним в мире жили, пока ваша мать — Солнце — нас не предала. Зоркая — а стала завистливая да ненасытная, захотела над всеми старшинствовать... Всё ей да ей, а другим ничего. Как только мы приоденемся — уборы батюшка, что нами заправляли, начнут справлять, — она себе выбирает самое лучшее да самое ясное; как только есть сядем — хватает куски самые лакомые. Никто другой и слова не скажет, а она так и прыснет вверх, так и поднимет бузу! Кому-кому больше всех доставалось от неё — моей матери. Они от природы слеповаты; надо очень близко к чему подойти, чтобы увидели. Вот Солнце и глумится над тем. Схватит, бывало, вкусненький кусочек, всё из него сладкое да сытное высосет, а недоедок да обглодок им в руки суёт. Мать возьмут да в рот, а оно как расхохочется! А за ним и другие. Долго терпели отец да мать тот глум, да вот раз и не вытерпели. Уж очень разошлось у них сердце. Так они как припечатали его с размаху рукой, аж перевернулось бедное Солнце... А оно как вскочит, как подымет крик, да к батюшке... Мол, так и так: из-за тех слепородов мне жизни нет! Клепало-клепало, наклепало величиной с гору. Позвали батюшка отца. "Как это, — говорят, — ты такое учинил?" Отец оправдываться, да тут и сами не сдержались, заговорили крепче, чем следует. А батюшка как крикнут: "Цыц, — говорят, — горластый! Ты ещё и на меня руку поднимешь? Приковать его сейчас к столбу, да так, чтоб он и не шевельнулся!" Тут сразу откуда ни возьмись Огневик, что огнём заправляет, — он одного поля ягода с Солнцем: оба на наш род иродом дышат, — тащит за собой кузню; путы в сто пуд, молоты в тысячу... Как махнёт, как ударит по наковальне — так искры и сыплются!.. А его подручные уже отцу и руки скрутили, к столбу повели...
Мать как услышала, что отца ковать будут, так к Огневику, да прямо ему в лицо и впилась! А он только что вынул из горна путы горячие, аж белые — как махнёт ими да матери по лицу — только зашкварчало, и мать без памяти вскрикнули! Аж до батюшки в горницы тот крик долетел! Выбежали батюшка на крик...