Он сапожник, сын мой Гаврило, сапожник, лебёдушка. Хороший сапожник, сапожник на весь Немиров; такого сапожника нигде нет... Уж как сошьёт кому сапоги, так и снимая, и надевая благодарят. Эге. А пан Жезницкий признал его за гайдамака! "Ты, — говорит, — сапоги шьёшь гайдамакам!" Разве он знает, кому шьёт? Ксёндзу, мои лебёдушки, или гайдамаке, или пану, или свинопасу — ему всё равно: шьёт! Побей меня бог, шьёт, и хорошо шьёт: свинопасу ли, пану ли — шьёт одинаково!
Чалый. Да как же так, ни с того ни с сего — гайдамака?!
1-я молодица. Нет, лебёдушка, нет, мой голубчик, — и с того, и с этого! Правду говорю, как перед богом, — и с того, и с этого! Пан Жезницкий велел пошить себе сапоги, хорошие сапоги, козловые. И пошил мой сын ему сапоги, настоящие козловые, хоть бы и гетману — такие хорошие. И запросил мой сын пять золотых за те сапоги — козёл и весь набор, панский, а только дратва да ещё подковы, гвозди и шитьё — и за всё пять золотых. А пан Жезницкий разгневался, говорит: "Ты за честь должен иметь, что мне сапоги пошил, а ты пять золотых, гайдамака, требуешь? В тюрьму его!" Было бы уже отдать ему те сапоги, а Гаврило разгневался, сапог не дал и в тюрьму идти не захотел. Прислали казаков и взяли его. Я уже и сапоги носила пану Жезницкому, и отдавала так, без денег. Не взял. И Гаврилу повесил. (Плачет.)
Медведь. Так вот какая жизнь...
Чалый. И на глазах у самого гетмана. Куда же вы идёте?
1-я молодица. Убегаем в Лебединский монастырь.
Чалый. Вы, должно быть, сёстры?
2-я молодица. Одна беда людей единит! Я, мой соколик, перекупщица. Торговала в Немирове-таки, простите, яйцами, курами, молоко продавала — и тем жила, и шестеро детей кормила, потому что муж давно подался куда-то в свет, так я одна-одинёшенька осталась. И так себе торгую, и так себе бедую, и так себе деток кормлю!.. Что ж бы вы думали, мои соколики? Тот самый пан Жезницкий да ещё Яворский-пан берут да берут у меня в долг: и яйца, и всякую живность, простите, а денег не дают... Они привыкли так: жиды дают им всё задаром. Так же жиды имеют и от них пользу: пожалуется там на христианина или кого обманет — так за него заступятся. А за что же я их буду даром кормить? Я в казну чинш плачу. И начала я с них деньги требовать — и при других панах, и так, где встречу... Так пан Жезницкий велел мне, чтобы я из своей отцовской хаты выбиралась. Твой муж, говорит, гайдамака, и его хата пойдёт в казну. Я не хотела, спорила... Тогда пан Жезницкий вытащил меня и детей из хаты, а хату поджёг — и она сгорела. Вот я и осталась с торбами. Трое детей померло, старшенькие пошли в наймы, а я с кумой иду в Лебедин, — может, хоть помрём спокойно.
Все (тяжко вздыхая). Горе в мире, горе в мире!
Чалый. Отведите их кто в первую хату, пусть дадут приют, а завтра я спровожу их в Лебедин, — пусть там молятся за нас.
Медведь. Проведи их, Панько, ко мне.
Панько. Пойдём.
1-я и 2-я молодицы. Спасибо, добрые люди, за ласку. (Выходят.)
ЯВА VII
Те же, без Панька и молодиц.
Медведь. Ну, пане Саво, будь нашим атаманом. Посоветуй, спаси, пока ещё и нас не повесили да не попалили.
Все. Заступись!
Чалый. Лишь бы слушали.
Медведь. Что ты прикажешь — всё сделаем.
Все. Всё, приказывай!
Чалый. Ладно. Только прежде всего вы знать должны и наши думы, и наши силы, чтобы взвесить всё, на что идёте, да чтобы не роптали потом, когда нам будет неудача, потому что ждать всего надо...
Все. Слушаем, слушаем!
Чалый. В Чёрном лесу, в яру глубоком, в такой гущине, что только уж проскользнёт, мы кошем расположились. Позади коша — глубокая пропасть, а спереди и с двух боков рвы глубокие выкопали и, порубив столетние дубы, один на другой свалили. Войска у нас всего двести человек и одна пушка. Это наши силы, это наш замок, куда в беде мы можем схорониться! В этом месте не то что пан Потоцкий — а все украинские паны пусть соберутся, нас не достанут, лишь бы харчи были.
Грива. Я пристаю к вашему кошу! И, пока смерть меня не скосит, косить буду сам!
Медведь. И я пристану.
Чалый. Теперь, когда вы знаете, какие у нас силы, послушайте и наши думы.
Все. Слушаем, слушаем. (Слушают, вытянув головы.)
Чалый. Я всю Украину объездил и всем сердцем убедился, что жить тут нет силы: вот так, как вам, вот так, как этим немировским бабам, — так везде всем! Паны с жидами, верными своими слугами, вместе издеваются над всем поспольством и снова унижают веру православную, заводя повсюду свою унию. Нет другого спасения: старую Украину надо всем покинуть и основать новую на вольных казацких степях возле Лугу Великого, за порогами, вдоль Днепра. Пусть останутся важные паны одни в своих больших имениях и нюхают те весенние цветы, за которые панщину заставляют работать! Скажите же все, согласны ли вы со мною?
Все. Согласны, согласны!
Медведь. Веди нас, Сава, куда знаешь.
Все. Все пойдём.
Грива. С тобой, Сава, и на смерть не страшно.
Гаврило. Как умирать — так умирать.
1-й человек. Такая проклятая жизнь, что жалеть её не стоит.
Медведь. Мы все решились уже бежать; да только как же оно будет, если не пустят, если с пути снова за чуприны всех нас приведут назад?
Все. Эге... как же оно будет?
Чалый. Завтра все будьте готовы покинуть село. Уляжемся, когда во дворе погасят свет, мы подожжём эту хату. Это будет пароль. Трогайтесь все тогда со скотом, жёнами и детьми к нашему кошу — дорогу вам покажут; мы же нападём на двор и вместе с тем подпалим всю усадьбу. Ночная пора, пожар, пальба из мушкетов и пушки перепугают так всех панов и их верных слуг, что они, как овцы, одуреют и все разбегутся врозь!..
ЯВА VIII
Вбегает Микита. Те же и Микита.
Микита. Ой паны-братья, страшно и рассказывать, не то смотреть, что сейчас делается во дворе...
Все. А что там?
Микита. Согнали всё село ко двору.
Чалый.Ну?
Микита. Весь двор освещён смоляными бочками. Волохи стали в две шеренги, а между шеренгами стоит народ. Позади людей волохи конные и, наклонив острые копья к людям, на них все наступают. Народ идёт по шеренге, а тут волохи с двух боков бьют всех по чём попало батогами! Когда дойдут все до конца шеренги, то снова гонят людей в другой конец и снова бьют всех батогами... Гвалт стоит страшенный. Старый Харко лежит уже мёртвый!
Медведь. Проклятые! Проклятые! Отца убили... (Хватает себя за волосы.)
Все. О-о-о!
Микита. На крыльце сам сидит Потоцкий, и на его глазах волохи творят безобразие с женщинами и девками!
Все. Веди нас, Сава!
Медведь. С дрючками, с косами — мы будем защищать родных!
Все. Помрём все вместе!
Медведь. Подожжём сейчас всё село и двор.
Все. Подожжём! Сава, веди нас!
Чалый. Не могу я на казнь всех вести вас, безоружных! Я сам дрожу весь от злобы, а должен сдерживать себя!.. Вот как ожесточают наши сердца! Да лучше жить с волками в лесу, чем с важными панами на слободах!
ЯВА IX
Те же и Гнат.
Гнат (на нём куртка и штаны из телячьей шкуры, на ногах постолы, рубаха вымочена в дёгте; при боку сабля, в руках мушкет). Сава тут?
Чалый. Тут! Всё знаю, брат, — и стою, как лев, прикованный на цепи; бессилие гнёт душу, а злоба и месть жгут сердце!
Гнат. И злобу, и месть мы сейчас утолим! Вот слушай: как только зажгли смоляные бочки и начали издеваться над людьми волохи, мы в один миг все бочки киреями накрыли — и они погасли. Во дворе темно стало так, будто платком всем глаза завязало. Волохи одурели и все стояли неподвижно; а мы тем временем коням их, что в коновязи стояли, распороли животы. Не успели ещё в разум прийти волохи, как страшенно крикнули мы: "Сава Чалый!" Волохи кинулись тогда к коням. Мы плюнули им в глаза из десяти мушкетов и понеслись на своих конях в степь!
Чалый. Орёл мой, брат мой. (Обнимает Гната.)
Гнат. Теперь же вот что: бегите все по хатам своим.
Все. Ведите нас на волохов!
Чалый. Идите, привыкайте слушать!
Выходят.
Медведь (на выходе). Ой горит душа! (Вышел.)
Грива. Эх, жаль, что тут нет хоть паршивой какой
клячи, уж я бы от вас тоже не отстал, а коса у меня добрая
и длинная. (Вышел.)
ЯВА х
Сава и Гнат.
Гнат. Когда погоня будет, они разделятся на три части. Своих поставил я в засаду. Мы кинемся на них с обоих боков и сзади, пальнув сперва из мушкетов; прочистим ряды саблями, а потом — все врассыпную!
Чалый. А кони наши где?
Гнат. Тут, возле дуба, в яру.
Вбегает Медведь.
Медведь. Летят волохи как бешеные, и путь освещают верховые смоляными фонарями.
Гнат. От такого света далеко не увидишь! Пойдём! Пока они поднимутся на гору, мы яром будем возле наших!
Чалый. О, когда б я имел теперь сто рук и в каждой мог держать десять сабель, чтоб отплатить гордыне и наказать её спесь, — и тогда бы, кажется, ещё не насытился. Ну, брат, либо дома не быть, либо славы добыть!
Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Дворец. По поднятии занавеса на сцене пусто.
ЯВА І
Входит Шмигельский, за ним Жезницкий.
Жезницкий. Ха! Это пану так кажется; я же уверяю, что новый этот вожак есть настоящий Сава Чалый.
Шмигельский. Пан Жезницкий готов всем посполитым дать одно имя "Сава Чалый" и разом всех на кол посадить!
Жезницкий. Пан Ян что-то против меня имеет, потому что сколь-ко раз случалось, что пан мне всё делает и говорит наперекор!
Шмигельский. Не по душе мне кровавая работа! А пан Чеслав купается каждый день в мужицкой крови и каждый день ищет новых жертв только для того, чтобы утолить свою жажду крови.
Жезницкий. Ошибка это большая! Я хлопов непокорных на пользу краю караю... Тяжёлый это долг, правда; тем больше честь тому, кто его исполняет.
Шмигельский. Честь?! Фи! Мучить безоружных хлопов, рубить им головы, сажать на кол — это не шляхетское дело, для того есть волох, татарин, немец...
Жезницкий. Я бы пана Яна с охотою на кол посадил за такие речи.
Шмигельский. Пусть пан Чеслав остерегается, чтоб часом настоящий Сава его не схватил и не отрезал ему язык.
Жезницкий. Сава сидит у меня здесь в тюрьме, а пана Яна ждёт тюрьма и кара за то, что он сочувствует хлопам!
ЯВА II
Те же и Потоцкий с гайдуками и козачками. Жезницкий и Шмигельский кланяются.
Потоцкий (к Жезницкому). Ну, что твой Сава?
Жезницкий. Молчит.
Потоцкий. Допрашивать не умеешь!
Жезницкий. Кости все переломал; дьявол бы, кажется, уже заговорил, а он будто издевается: знай, улыбаясь, молчит. Я уверен в том, что этот шакал не кто другой, как Сава Чалый!
Потоцкий. Мы двух уже Сав на кол посадили — одного вслед за другим; а через день поймался третий гайдамака, и Савой себя он тоже назвал! Теперь молчит, как говоришь, и мы не знаем, кто он?!
Жезницкий.