Все мальчики хорошо выдержали этот экзамен на льготу. Привезя школьников, Настя как-то спросила у Луки Корнеевича, почему же он не заходит к ней играть и петь.
— Да, видите ли, я тоже занялся своей работой, потому что готовлюсь сдавать экзамен на дьякона, так надо же засесть за книги.
Учительница поверила ему, но тяжело вздохнула, глядя в его смирные, ласковые, ясные глаза.
С того времени она впала в какую-то грусть и задумчивость. Иногда за обедом у отца Моисея она все заводила разговор о том, как бедной девушке тяжело жить на свете, какая тяжелая работа была у нее зимой.
— Наверное, я долго не проживу и скоро умру; что-то такое тяжелое и тягостное чувствуется у меня на душе,— часто говорила она матушке, разговаривая с ней наедине.
— Еще что выдумайте! Вам как раз жить да радоваться, а не грустить и тяжело вздыхать, да еще весной у нас в селе, где все зеленеет и цветет, так и вбирает в себя глаза.
— Все цветет, это правда; но мне кажется, что я вяну и должна вскоре погибнуть от тяжелой работы.
— Вот как поедете к отцу в Киев, так запоете по-другому, веселее. Вы зачахли в селе просто от скуки по Киеву, потому что вы городской человек и не привыкли к нашей почти
монастырской жизни. Мы в селах не живем, а только прозябаем, как в селе говорят.
Однако Настя, хрупкая и слабая грудью, и в самом деле словно заранее предчувствовала близкий конец своей жизни. Она уже не вернулась на свое место. Ей удалось занять место учительницы в Киеве, на предместье, но, прослужив зиму в школе, она весной начала кашлять сухим кашлем, стала маяться слабой от рождения грудью, заболела чахоткой именно тогда, когда весной распускались деревья в киевских садах, пышно цвели вишни и морели, а в комнатке портного Легёзы угасала жизнь молодой Насти. Перед Троицей ее уже и похоронили — на ее же деньги, заработанные кровавым трудом.
1912 год. Киев