Она не могла с уверенностью сказать, был ли это сон или видение, она только и теперь ощущала на сердце прикосновение тёплой чужой руки.
С того времени Раиса смирилась. Она с покорностью принимала грубость о. Василия, его усмешки, пренебрежение, а о. Василий словно упивался властью над старой девой и всё чаще проявлял к ней презрение. Единственной защитой Раисы стало смирение. Чем сильнее о. Василий отталкивал её от себя, тем с большей самоотверженностью она посвящала ему своё время, свои силы. Она с радостью отдала бы ему последнюю каплю крови своего сердца. Если бы он отшвырнул её, как ленивую собаку ногой, она с любовью и покорой припала бы губами к той ноге. Покорность глядела из её больших глаз, светилась в её жёлтом, иссохшем теле.
Она черпала силы в этом смирении, находила в нём терпкое наслаждение, высокую поэзию. Грубые выходки о. Василия Раиса принимала за проявление энергии и непоколебимой воли, а его невнимательное, неровное и порой надменное обращение с нею объясняла тем, что о. Василий живёт высшими интересами и ему трудно обращать внимание на мелочи.
И она охотно приносила в дар необычному человеку своё сердце и своё смирение, как её научил Тот, кто оставил на её сердце тёплый след руки. То был Христос, конечно, Христос. И она чувствовала, что любит Его. Она Ему молилась. В тишине и уединении вела с Ним сладкие беседы. И Он понимал её.
Тем временем Раиса таяла.
Вместе с весенними водами уходило и её здоровье.
— Вам бы посоветоваться у врача, полечиться, — говорил о. Василий, задерживая взгляд на её восковом лице.
Она ничего не отвечала и только смотрела на него прозрачными, печальными глазами.
Весна казалась Раисе созданной для того, чтобы на каждую службу Божью ставить в алтаре свежие букеты. Это была её жертва. Она вставала на заре и зелёными, росистыми утрами бродила по лугам, собирая цветок к цветку.
— Не влюбились ли вы, что по утрам ходите на rendez-vous [7] за село? — шутил о. Василий, узнав об этих утренних прогулках.
После службы один из букетов Раиса брала себе. Ей казалось, что он меняется. Запах и краски цветов становились сильнее, свежее, словно Божья благодать, нисходящая во время службы на алтарь, радостно раскрывала их венчики. Раиса прижимала букет к губам и сердцу и ставила у себя в спальне на столике.
Там, в этой монастырской келье с белоснежным девичьим ложем и чёрной одеждой на стене, под чистым покрывалом, она устроила себе что-то вроде алтаря, украшенного душистыми травами, свежими и сухими цветами. На видном месте рядом с букетом стояла большая фотография о. Василия.
Раисе было мало церковной службы; она становилась ещё на колени перед своим алтарём с глазами, устремлёнными на портрет о. Василия, думала о Христе и посылала Ему молитвы своего сердца. Ему, только Ему, открывала она сердце. Она жаловалась Ему на свою жизнь, безликую, блеклую, не приносящую удовлетворения. Кругом её — пустота, немая, без радостей, холодная. Она не хочет такой жизни, она ей не нужна… Зачем же Ты, Боже, вложил в неё огонь, если этот огонь только в пепел обращает её сердце! Ты Сам видишь, как она страдает, возьми её к Себе, дай ей счастье, которого она не знала на земле, которого жаждет, словно пить в горячке. К ногам Твоим, пронзённым на кресте, она кладёт своё одинокое сердце и всю силу его любви. Ты добрый, Ты прекрасный, она будет Тебе верно служить, будет Твоей покорной невольницей. Утешь её. Освежи её пересохшие уста. Положи на её сердце Свою руку, усмири мятежный трепет его, как Ты это сделал однажды… Боже!.. Иисусе!..
Опьянённая ароматом цветов, упоённая жалобами из глубины сердца, она возносила руки к небу, замирала в молящей позе и с верой в чудо взывала к утешению.
Утешение приходило оттуда.
Тихий, кроткий образ Христа нисходил к ней. Серые глаза Его светились мягким огнём и ласкали теплом. Он брал её на руки, такую бедную, такую маленькую, как пушинку, поднимал её — она чувствовала, что отрывается от земли, — и клал к Себе на грудь.
Неописуемое блаженство наполняло её тело от этого прикосновения, в сладостной неге она теряла сознание, а обугленное сердце снова наполнялось горячей кровью, пылало небесной радостью… Нескончаемые слёзы омывали её лицо.
— Ты понимаешь, — продолжала своё повествование Раиса близкой подруге и школьной товарищице, которая неожиданно заехала к ней, — ты понимаешь — это человек необыкновенный, не простой деревенский поп… Если бы ты знала его высокие мысли, благородное сердце, его идейность, душевную чистоту… ты была бы очарована им… Он красив… Его серые глаза светятся тихим светом, на бледном лице и высоком челе покой и ясность… Волосы слегка рыжеватые, но это не портит их, наоборот, при них губы кажутся свежее… Голос музыкальный… Ты его увидишь, ты должна увидеть… его, может, не все любят, потому что он обладает энергией и непоколебимой волей… Этому человеку не место здесь, в деревне… Здесь он пропадает… И вот представь моё горе — он собирается к о. Ивану на храм…
— Ну и что тебе тут за горе? Пусть едет…
— Ты не понимаешь, ты не хочешь понять… Он не должен туда ехать… Там не его место… там будет только пьянство, карты, гулянка… Он должен быть сильным, он должен быть выше… Он бросил пить… Я его так просила, так умоляла, чтобы не ехал… Неужели я… Неужели он…
Раиса сидела молча, а крупные слёзы тихо катились по её лицу, такому жалобному, несчастному, с выражением вопроса и муки. Пальцы хрустнули от внутренней боли, а затуманенные слезами глаза смотрели куда-то в пространство…
— Ты не понимаешь, — снова заговорила она, обращая мокрое лицо к подруге, но та перебила:
— Нет, я очень хорошо понимаю: ты его любишь.
— Что ты сказала?
— Я говорю, что ты его… — и не договорила.
Раиса вдруг отпрянула от подруги и тихо вскрикнула, как раненая птица.
Перед ней мелькнула молния, а под ногами провалилась земля. Глубокая, мрачная, чёрная бездна. Раиса медленно спускалась туда, и из глаз её постепенно исчезала розовая от заката, укутанная в зелень клёнов церковь.
Чернигов, сентябрь 1901
[1] — Грустный, как день ясный Для сердца без надежды.
[2] — Коппе Франсуа Эдуар Жоакин (1812–1908) — франц. писатель.
[3] — Земская управа — исполнительный орган земских учреждений России в 1864–1917 гг.
[4] — Фейербах Людвиг (1804–1872) — нем. философ-материалист, один из предшественников марксизма.
[5] — Епархия — основная церковная административная единица.
[6] — Марс — по римской мифологии, бог плодородия, растительности, дикой природы, позднее отождествлённый с греческим Аресом, богом войны.
[7] — Свидание (франц.).