Не удержался — пошел… Не обижайся, так должно было случиться, потому что все равно экзамена не сдам — зарежусь… А ты не пойдешь туда, Галя, — ты с детства в куклы играла да конфеты ела, которые тебе мама из города домой привозила! Прощай, Галя!"
ЗА ИЗВЕЧНОЙ ПРАВДОЙ
Такими шагами, аршина по полтора или по два, без устали и без отдыха ходил Прокуда по селам.
В длинной полотняной рубахе, в штанах, таких обычных и таких не то далеких, не то близких, то ли в картузе, то ли простоволосый, с двумя глазами и с одним ясным, чудным, улыбчиво-грустным лицом.
Среди люда он вызывал необычайное любопытство. Когда подходил он к селу, выходили старые, молодые, женщины, мужчины, дети, младенцы в колыбелях, кони, коровы, овцы, свиньи, куры, собаки. Воробьи слетались к сельсовету и, собравшись в большую толпу, смотрели с затаенным дыханием.
А он всходил на крыльцо, брал в горсть зрение свое и бросал перед собой, и говорил, говорил, говорил. Слова вылетали у него изо рта, а казалось, что летят они прямо без пересадки из груди, от самого сердца, что лежит между пятым и шестым ребром, в груди слева.
— Братья мои! — говорил он. — Дорогие братья мои! Настал час долгожеланный и давно ожидаемый. Час, когда можно уже извечную правду искать! Не спите, братья мои! Вставайте, берите Мечи, обувайтесь, надевайте штаны, подпоясывайтесь, потому что факелы как раз на пути горят. Да не мешкайте, братья мои, потому что с топливом туго, могут факелы погаснуть!
Закончив в одном селе, шел Прокуда в другое и говорил, говорил, говорил… Такой близкий и вместе с тем недосягаемый, такой понятный и вместе с тем непонятный, такой властный… все говорил, говорил, говорил.
ЗНАЮТ, ЧТО ТВОРЯТ!
Начал люд волноваться. Недовольство всюду пошло…
— Не знают, что творят, — говорил Прокуда…
И взбирался на крыльцо. И говорил, говорил, говорил…
— Да замолчи, Прокуда, а то бить будем!
— Не знают, что творят, — шептал Прокуда…
… И говорил, говорил, говорил…
— Бей его! — выскочило из толпы. — Бей, потому что по-хорошему не замолчит.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И разбежалась толпа, оставив перед крыльцом кровь и волосы.
ВО ВРЕМЕНА СТРАДАНИЯ
Кто, не битый, поймет боль у побитого?
Лежал Прокуда на хуторе с перевязанной головой, с ногами, с руками и со всем прочим…
Лежал и скорбно думал, как его "там", на площади, отлатали.
"Любил я народ всем сердцем. Голодный ходил от села к селу, чтобы поговорить… И вот тебе — выхлестали… Галя, голубка моя! Лучше бы я экзамен сдавал. Не понял наш народ равенства, братства!.. Далекая Галя! Слышишь ли ты скорби души моей?"
Лежал Прокуда в хате и уже сам с собой говорил.
Приходит незаможник Середа.
— Ну как, — спрашивает,— отошли?
— Да уже немного!
— Пойдем в народ. Там уже немного успокоились.
— А бить не будут? — спросил Прокуда, вспомнив скорбь души своей.
— Нет, не будут. Повеселел уже трудящийся люд.
— Ну, пойдем!
И пошел Прокуда от села к селу. И все ему говорили:
— Что, уже выздоровели? Добрый день!
Даже дедова Петрова кобыла приветливо махнула хвостом.
Здравствуйте, мол, вам, пожалуйста, если много говорить не будете.
А земля хихикала. Над своим родным сыном хихикала.
__________________
Григорий Косинка. ОДНОУГОЛЬНЫЙ БОЙ
Смеркалось.
Смерклось.
Ночь…
'
Благословлялось на свет.
Рассветало.
Рассвело.
'
Утро…
День.
Обеды.
'
Солнце, солнце, солнце, солнце… На небе облачка Такие белые, белые. Снежинки — облачка…
— Чирик-чирик! — воробей пролетел и полетел… Тихо-благоговейно гудят красные колокола по церквам, шумит провод на телеграфном столбе, Ванька едет по мостовой, и из-под копыт Ванькиной кобылы долетает до уха:
— Зз-уй! Бах! бах! бах!
Улица припала пылью.
Холка на кобыле припала пылью.
Ванькино лицо припало пылью.
* * *
Уже на двенадцати страницах малой восьмерки ревут пушки!
Горит село, как свечка.
А неподалеку на пригорках клокочет бой, горячий, как огонь, бой, красной кровушкой умытый…*
То бьется крестьянская доля.
Старое, малое и младенцы вышли на бой, защищать свои жилища от непрошеного врага…
Вот на резвой телке летит Сенька-пулеметчик и строчит…
Чуб у него, как хвост у буланого коня, трубой. В глазах железо и сталь, изо рта у него пена.
Пена его пылью припала…
— Смотри, Параска, какие наши!
А бой! А бой!
Вот уже ее младенцы из колыбелей повыскакивали — пошли с рожками в руках на золотого бога…
Пошли уже и с топорами, с вилами, с половниками.
А бой ревет! А бой ревет!
Вот уже и баба Горпина с макитрой, а Катерина с корытом — подались.
Последний резерв.
Задрожала гречка и упала, вздрагивая…
Упала на колени рожь и припала желтым колосьем к потом политой зелени…
— Тра-та-та!.. — залопотала Горпина макитрой смерти.
— Ур-р-ра! Слава! — крикнул из рва пулемет.
— Дети! Бей ногами, стреляй сосками!
А враг стеной налегает на крестьянские ряды…
— С батареи бьют!
— Катерина! Бей из корыта!
Серую пыль пронзило корыто…
— Ай!
Пламя! Желтая змея пронзила дым!
— Цю-ву-уй! Цювуй! — пули поют.
Юшковцы отходят… Пуль нет!
— Хлопцы! За волю, за долю, за кровь — вперед!
Что-то неведомое ревнуло в крестьянских грудях, на межах месть промелькнула… И пошли… и пошли… и пошли…
Солнце удивленно остановилось, постояло и пошло дальше.
Враг качнулся…
— Слава! Слава! — покатилось оврагами и долинами.
* * *
Баба Горпина шла полем и пела:
И сегодня горох,
И вчера был горох.
И казалось, что где-то за долиной кто-то неведомый из пулемета только:
— Торох! Торох!
Повеял ветер, потом притих. Потом снова повеял. И снова притих. Послушал Горпинину песню, махнул рукой и снова повеял…
Смеркалось…
Смерклось…
Ночь…
______________________
Владимир Коряк. ШЕВЧЕНКО И КАНАРЕЙКА. УМЕРЛА. ШЕСТЬ И ШЕСТЬ…
I. ШЕВЧЕНКО И КАНАРЕЙКА
Такая уж оно извечная поведенция, что издательство только то и делает, что издает книги. Делает это самое и Государственное издательство.
Недавно вышла из печати тиражом Государственного издательства книжка "Дзелень-бом" — книга для детей самого младшего возраста. На одной странице той книжки черным по белому напечатано:
Пошла киця за водицей*
Да и упала в криницу.
Бежит котик выручать,
Бедну кицю вытягать…
Поверхностно взглянуть, так тут вроде бы ничего и нет…
"Пошла киця"… "Упала в криницу"… "Котик спасает"… Конечно, как же. Даже наоборот… Все в порядке. Так и должно быть… Гуманизм. А глубже вы все это поковыряйте, так не тем еще там завоняет…
В самом деле… Теперь, в 1923 году, на шестом году Октябрьской революции, когда мы имеем буйные ростки пролетарской литературы, пролетарского искусства, Государственное издательство в пересказе "Дзелень-бома" распространяет хатянские мечты о "кринице" с тихой водицей. Представляется Катерина в плахте возле криницы, звездная ночь, подсолнухи и мелодичное:
Месяченьку бледнолицый,*
За тучу лучше б ты спрятался…
И это тогда, когда идет разговор о турбинах, об электрификации, вообще о машинизации…*
Конечно, кое-кому еще мила и "криница"… Еще бы.
А спросить хотя бы тот же Госиздат, не могла ли та киця упасть в водопровод. Не мог ли тот же котик вытащить ее из канализации…
Да простехонько напрямик — мог бы…
Так где вам… Тут не "киця", тут, братцы, "криница"… Вот где заковыка…
Тут котик бежит к "кринице"…
Так сказать бы — в народ.
Мессианизм кошачий.
Но интересно тут узнать о самой идее мессианизма. Это очень древняя идея… Еще из библии она пошла, потом широко развилась у польской шляхты во время упадка польско-шляхетской государственности. Уже на польский народ "богом возложена идея" быть освободителем, мессией всего человечества… Оттуда она перешла уже к котам.
Уже котик, видим, бежит освобождать кицю, которую черти в криницу втащили…
Главными выразителями польского мессианизма были: Инский, Кинский, Пинский, Тринский, Луцкий, Круцкий, Торохтинский, Хруцкий, Моцкий, Тоцкий, Коцкий, Соцкий, Лоцкий, Хоцкий, Боцкий, Гоцкий, Зоцкий, Жоцкий, Фоцкий, Роцкий и Мицкевич*…
На Украине мы имеем Залеского и "Дзелень-бом"…
В России теперь об этом же пишет Андрей Белый*.
Вспомните — "Мессия грядущего дня"…*
Это он так о русском народе. Там же, в России, мы имеем еще одну характерную песню:
Соловей, соловей*
Тьох, тьох, тьох.
Канареечка
Жалобно поёт.
Но характерно, что Шевченко нигде не писал о канарейке.
И как ничтожно выглядят все эти "любители Шевченко", все эти "презавзятые патриоты", которые ходят в свитах, носят ленточки и вольнодумствуют тамошеньки по шинкам* о "московской оккупации"…
Не тамошеньки им сидеть, а туточки служить рабоче-крестьянскому государству.
И служить именно туточки и как раз теперечки…
II. УМЕРЛА
(Конец украинской литературы)
Идеология — это процесс, который на "идео" начинается, а на "логию" кончается.
(Кажется, Остап Вишня).
Бегу вот раз по Екатеринославской… Глядь в окно — а там висит старинная пистоля, саблюка и панский сафьяновый башмак с золотенькой подковкой…
Прибежал домой и сел. Сел и разворачиваю книгу известного украинского поэта Максима Рыльского…*
Листаешь, листаешь, а мысль невольно летит туда, на Екатеринославскую улицу, к старинной пистоле, к саблюке в янтарях, к сафьяновому башмаку с золотенькой подковкой…
Эта шпага помнит Иерусалим,*
А этот мушкет не знает слова промах.
Потом вспоминается дворец князя Святополк-Мирского…
Потом вспомнилась Харьковская губернская тюрьма, одиночная камера, Гюисманс, звонарь из Собора Парижской богоматери, французская кухня, хлеб с луком…
Так то же во Франции, а тут Рыльский пишет:
В стране галушек и варенух*
(увы, мистическая).
И тот же Рыльский в 1922 году пишет, будто сидит в помещичьей библиотеке и перечитывает Вальтер-Скотта* да мечтает:
Где-то есть Марсель и с моря дух пьяный*…
Где-то есть Париж, дух гения и гамена.
И он, лиха личина, знает, что это мечты, "фантастические думы, фантастические мечты", но что поделаешь — наша революционная действительность не мила поэту, и он создает себе давно минувший мир блестящего феодализма:
Хоть во сне странствия дальние…
Хоть во сне венецианские воды…*
И снова о Париже; о поэтах, о его кофейнях… И только на единое мгновение страшный призрак действительности:
Ты выпил самогону из кварты*
И возле бочки в грязи спишь.
Сосет Максим Рыльский самогон взахлеб, вместо бодлеровского абсента…
И тоскно поэту, и горько поэту…
И ткет, снит поэт болезненные видения…
И бежать, бежать куда-то из родного края — в Париж… Потому что в Париже — все…
Интересно сравнить, что пишет о Париже другой автор…
Париж… Столица Франции.