(Пародии на произведения украинских писателей 1920-х годов).
Микола Хвылевой. СИНЯЯ ТРЯСИНА
Раздел первый
Трясина — это глухо…*[1] Невыразительно это: трясина…
А вот трясца — это ярко. Подбрасывает… Парит… Корчит… И глаза красные, и губы красные, и перси красные, а язык белый… (Язык — речь — нация — угнетение — освобождение)…
Освобождение — народ!..
Эх, народ!
Вставай же, народ, едят тебя мухи с комарами!.. А трясина — это глухо… А мы ее — Трясина…
Вина… вино… виноград… Давят… Сок… Кровь… Революция…
Трах-та-тах! Трах-та-тах!… Красными заревами светало… Днело…
И шел день, и уходил день…
День уходил (отхожее место — нужник — Терминологическая комиссия Министерства Путей гетмана Скоропадского). Это так, между прочим. А дальше вот о чем…
Под тусклым небом, где горячими копьями солнце мостовую проткнуло, большим городом выперло кусок черноземли. Но о городе потом. А теперь говорю о домах… Дома…
Дома — одноэтажный, двухэтажный, трехэтажный, четырехэтажный, пятиэтажный и еще "ховый" и "ховый"…
Слева дом, справа дом, а между ними улица поползла… Между ними… Эх, знаете:
Между теми крутыми горами*
Восходила заря.
С улицы двери… В каждый дом двери…
А в этот дом четыре входа-выхода… Выход из квартиры, квартира 4 комнаты (вперед! — я с черного хода!)…
В квартире, где Хая, не где Карло Иванович, кровать. Под кроватью горшок (пустой — Карло Иванович уже вынес).
Горшок — генерал (империалистическая бойня)… На кровати Хая… А вот допустим:
В кровати клопы. Темно-розовые клопы. (Есть такие — полные крови, полные зуда, знаете, когда спишь, может, в степи, может, в клуне на соломе, может, не знаю)…
Так на кровати Хая…
У окна Карло Иванович.
Хая — женщина…
Почему женщина?..
Может, потому, что у нее таз шире, может, из-за чего-нибудь другого.
А Карло Иванович мужчина (штаны)…
— Детошька! (Это Карло Иванович)… Я не маху… Ми северни люди, ми хальодни люди. Я не маху… Я сичас не маху!
— Ты должен!.. Сейчас должен… Ты знаешь — мне терпеть нельзя: у меня женская болезнь… (Это Хая).
— Детошька! Я уже не маху. Ми северни люди…
— Сволоочь!
Взвыла и распорола начетверо давно не латанные панталоны… (Это Хая).
Жалко панталон. (Это я).
Ага!
Еще, кстати, забыл сказать.
Хая — ответственная…
Карло Иванович — ответственный!
Хая — писает.
Карло Иванович носит, — оба ответственные…
Раздел второй
где я уже буду писать, наверное, о чем-то другом (еще и сам не знаю, о чем именно)
Эх, загляните же в глубь веков!..
Седая-седая старина. Глубокая…
Загляните…
А может, не надо?
Все равно ничего не увидите…
Там Грушкина…
А с ней Пекельный…
Пекельный — Грушкина.
Она будто его жена, а он будто ее муж…
— А может, наоборот?
— Может… Не знаю — не видел.
Маленькая справка:
Хая — рыжая.
Грушкина — чернявая.
Еще маленькая справка:
Карло Иванович — с бородкой.
Пекельный — без бородки…
Еще третья справка:
Нет, наверное, будет и двух…
… Грушкина бегает по комнате и нервно стучит каблуками. А может, это не она стучит. Может, это крышу латают… Старая-старая крыша, как тот дед, которого я где-то видел…
А что я еще видел…
… Видел еще. молодое, стройное дерево…
Осень…
И листья на том дереве червонцевые…
Эх, да и люблю же я нашу червонцевую революцию! —
… Восстание!
… Восстание!
… Восстание!
Ветер порывистый резвым конем по полю скачет, рожь клонит, пыль носит и кричит:
— Восстание!
Волны белыми зубами берега морские кромсают…
Вы когда-нибудь были в бурю на море?
Не были?
И я не был…
Не был еще я в Африке, в Америке, на Гибралтаре…
И в Алжире не был…
Раздел третий
Вы говорите, что я — не по теме.
Начал про трясину…
Ах, дорогие товарищи! Читатели мои милые… Дочитайте до конца… Тогда все вам понятно будет. Я же творю!.. вы вместе творите… Что мы вытворим? Не знаю. Пусть меня крест убьет, не знаю!..
Почему вы хотите, чтобы я обязательно про — "трясину"? А вот как раз у меня поясница зачесалась… Вы когда-нибудь творили!.. Нет… То-то же!.. Творить, братья мои хорошие, не кофе с белой булкой пить… Вот творил про — "трясину", и поясница зачесалась… Вдохновение и переехало на поясницу…
А вам обязательно "трясину" подавай!
— Подавай! Подавай! Подавай! — кричит Хая шоферу…
Хая и Карло Иванович собрались ехать в Крым!
Грушкина и Пекельный — раньше выехали…
А горничная, у них была горничная — общая, убирала за ними комнаты…
Коридором пробежал (конфетно, карамельно) Петушков!
Хая:
— Карло Иванович! У меня женская болезнь. Ты должен это понимать!
Карло Иванович:
— Ми северни люди… Ми люпим, сильно люпим, но сразу ми не мошим… Ми сеферни люди, ми хальодни люди…
И поехали…
Гу! Гу! Гу!.. (автомобиль).
И заводской гудок раненьким утром, когда заря начинает кроваво-красным языком горизонт лизать, и гудок так же:
Гу! Гу! Гу!
Раздел четвертый
Специально для того, чтобы вы, дорогие мои читатели, немного отдохнули…
Раздел пятый
В этом разделе я буду просить вас подумать о том, что вы вот здесь прочитали… А если вам для этого одного раздела мало, нате вам еще и
Раздел шестой
Думайте! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Раздел седьмой
Извините, пожалуйста, но, ей-право, мне страшно хочется говорить не по теме. Я хочу написать, как когда-то одна бабушка и один дедушка из старинного шляхетского рода, после того как у них национализировали землю, легли на одной кровати "валетом" спать… Дедушка во сне хотел запротестовать против национализации (контрреволюция! Деникин! Врангель! Махно! Петлюра! Французский капитал) да и разинул рот. А бабушка повернулась и сунула ему в рот палец… Дедушка, полагая, что ему запрещают говорить, люто сжал зубы и укусил бабушку за палец… Бабушка как крикнет:
— Ой! Ой! Ой!!!
Раздел восьмой
И покатилось то "Ой-ой-ой!" эхом. Покатилось долинами, горами.
Горы…
Крым…
Приехали, значит, Хая и Карло Иванович в Крым…
Наняли комнату…
Сидит Хая на кровати…
Под кроватью горшок.
(Смотри раздел первый)…
Да не только смотри раздел первый, а смотри и в окно…
Горы… Синие, синие горы…
Знаете: залезть на горы…
Знаете: на горе высоко, а в долине низко…*
А откуда взялись горы…
Но это не мое дело…
Если бы я писал, откуда взялись горы, что бы тогда делали геологи…
А геология интересная наука… Правда?
Есть еще очень много и очень интересных наук…
И о земле, и о небе, и о солнце, и о звездах…
Как та наука, что о звездах?
Астрономия?
А есть еще и гастрономия. Одна, видите, маленькая буква, а как все меняет…
Астрономия и гастрономия…
Одно большое, таинственное, бездонное, как небо…
А другое — нэп.
Пузатое, мордатое и сопит… Как паровик, когда его сифонят…
Так:
— Ссс… Ссс…
И стоишь на рельсах — смотришь…
Куда бегут рельсы!..
Далеко-далеко бегут рельсы…
А по бокам и села, и города, и леса, и горы, и долины, и болота, и трясины… О, наконец! "Трясина"…
Видите, я же говорил, что дочитаете до — "трясини"…
И дочитали…
Точка…
Нет, извините, тут еще не точка, а запятая…
… до трясины, которая перед утром, когда туман ее в последний раз обнимает, синяя… всегда синяя.
Вот видите: "Синяя трясина"…
Точка…
Все…
Труба с дымом.
Амба.
___________________
Гордей Коцюба. ЗЕМЛЯНОЙ СЫН
ИДИ, ПРОКУДА!
Горделиво реют красные флаги над большим каменным городом. То вверх реют, то вниз реют. То шепчут таинственно о чем-то дорогом, что осталось от вчерашнего вчера до сегодняшнего сегодня, то не шепчут таинственно о чем-то дорогом, что осталось от вчерашнего вчера до сегодняшнего сегодня. А то буйно веют, будто рассказывают миру о великой тревоге, а то совсем не веют, будто совсем не рассказывают о великой тревоге.
То, что вчера было легким, тяжелеет, а то, что было тяжелым, легчает…
— Прокуда! Прокуда! Не работать тебе больше в этой комнате, где ты вот сейчас сидишь, на венском стуле головой вверх, лицом к окну. Нет тебе, Прокуда, покоя! Ты чего-то хочешь, Прокуда! Ты уже, ей-богу, не здесь, Прокуда! Поверь мне, Прокуда, что душа твоя уже далеко отсюда, на просторах, где жизнь праздник справляет! Не сдать тебе экзаменов, Прокуда! Зарежет тебя, Прокуда, профессор, потому что мысль твоя (поверь мне, я больше тебя знаю) иного желает!..
Встал Прокуда у окна и прислушивается. Как флаги трепещут, как улица то очень шумит, то не очень шумит. Как шум то приближается ближе, то отдаляется дальше.
Стоит Прокуда и смотрит глазами в даль. Будто услышать что-то хочет. И слышится ему:
— Ой, Прокуда! Прокуда! Не сидеть тебе в тишине тихой комнаты… Следует тебе идти к земле! Ей-богу, следует! Видишь, как земля волнуется, правды ища! Не усидишь, Прокуда!
Слушает Прокуда те зовы и шепчет торжественно:
— Наверное, не усидеть мне в тишине тихой комнаты… Наверное, следует мне идти к земле.
А потом:
— Я твой, моя земля убогая! Тебе отдаюсь, к тебе иду.
ПРОЩАЙ, ПОМОЛВЛЕННАЯ!
В воскресенье, Галя, ты пойдешь в 6 часов на очередное свидание к своему жениху.*
Подойдешь ко двору, войдешь во двор, подойдешь к крыльцу, взойдешь на крыльцо, отворишь двери, войдешь в комнату.
Но не скажет он тебе: "Здравствуй, моя любимая!" И не ответишь ты ему: "Здравствуй, мой любимый!", потому что не будет его в комнате, он уйдет из комнаты.
Сядешь ты, Галя, своим молодым, горячим телом на стул и будешь сидеть. Будешь сидеть и страстно думать, что будешь его любимой, его верной женой… И с дрожью будешь ждать…
Просидишь ты, Галя-голубушка, пять минут. Просидишь ты десять минут. Тридцать минут ты просидишь, Галя, своим молодым, горячим телом на стуле в комнате у своего жениха, куда ты пришла на очередное свидание в воскресенье в 6 часов вечера…
Воткнешь ты, Галя, свой взгляд в задумчивости в стол (хоть и трудно это тебе будет сделать, но ты воткнешь!) и будешь сидеть еще пятнадцать минут…
Потом ты, Галя, вытащишь из стола свой задумчивый взгляд и еще пятнадцать минут будешь сидеть. Просидишь ты шестьдесят минут, Галя, своим молодым, горячим телом на стуле. Знай, Галя, что ты просидела целый час, потому что в часе шестьдесят минут.
Недовольство тебя, Галя, охватит. Начнешь дрожать. Но это ничего — дрожи! Ничего, брат, не поделаешь. Подрожи еще час — до восьми, потом успокоишься.
Посмотришь на этажерку, там для тебя письмо лежит от жениха.
Начинай нервно бегать по хате, если не сидится… Уже недолго, без пяти восемь…
Бегай, бегай!
О, уже восемь.
Смотри скорее на этажерку.
Есть письмо?
Читай…
— "Прощай, моя любимая Галя! Слышишь, поход? Это земля ходуном ходит! И меня позвала.