Есть у нас эстрада? Есть!
Какая у нас эстрада есть? Такая у нас есть эстрада, что ее все ругают. Все, кому не лень, все ругают эстраду: ругают слушатели, ругают политпросветные и просветительные учреждения, ругают профсоюзные организации, ругают литературные организации и отдельные литераторы, ругает критика. Все ругают.
И все ругают: и работников эстрады, и репертуар, и исполнение.
Кто виноват в том, что эстрада у нас не хорошеватая, что хромает она если не на все четыре, то по крайней мере на три.
Все виноваты. Виноваты и работники эстрады, но, может быть, еще больше виноваты все мы, работники культурно-художественного фронта, а в особенности мы — писатели и литераторы…
Подошли мы к эстраде, чтобы хоть как-нибудь помочь ей, чтобы как-нибудь облагородить ее и с художественной, и с идеологической стороны?
Нет, не подошли.
Мы, слушая эстрадные выступления, только морщились да ругались.
Мы на работников эстрады смотрели сверху вниз, как на "элемент" третьего сорта.
А следовало бы учесть: целая армия эстрадников по клубам, по садам, по театрам несет слушателям живое слово и театральное действо, влияя, воспитывая и организуя так или иначе того самого массового слушателя и зрителя.
Как она влияет, воспитывает и организует?
Ну, конечно: каков поп, такова и молитва.
И дальше так будет?
Нет! Дальше так быть не должно!
Что для этого надо делать?
Уже, слава аллаху, начали делать!
Была вот недавно переквалификация работников эстрады.
Безнадежных отстранили, оставили лучших.
Что дальше?
Дальше при Харьковской окрполитпросвете организуется так называемый "кабинет эстрады".
Его функция: сделать эстраду действительно-таки художественной всеми сторонами — и художественной, и идеологической.
Дать зрителю советскую эстраду.
При "кабинете эстрады" должно быть литературное бюро (а может, другое название придумаем), которое будет снабжать эстраду словесным материалом.
Вот это "литературное бюро" — это дело наше, писателей и литераторов.
Не забываймо, что на Украине должна быть украинская эстрада. Значит, это уже дело наше, дело украинских советских пролетарских писателей.
Мы должны ближе стать к эстраде, мы в создании украинской советской эстрады должны принять непосредственное и самое активное участие.
Нам вот приходилось говорить с представителями работников эстрады: они с большим увлечением берутся за создание украинской советской эстрады.
Они просят нас, украинских писателей, помочь им в этом.
Давайте же не отказываться.
Давайте поможем.
В среду, 22 мая (то есть сегодня), в клубе Рабмиса,
в 7 ч. вечера, состоится вечер знакомства украинских писателей с работниками эстрады.
Давайте пойдем все, давайте познакомимся с нашими товарищами по культурному фронту!
Они нам расскажут о своих нуждах, а мы, узнав об этих нуждах, поможем им создать настоящую советскую украинскую эстраду.
И чтобы критики пришли, и чтобы музыканты пришли,
и чтобы все, кому болит будущее нашей эстрады, пришли.
И все вместе будем творить советскую эстраду! Дело ведь, товарищи, первостепенной важности.
ПУСТЬ СВЕТЛЕЕТ ИМЯ ЕГО!
Чем вот так сидеть да вспоминать, лучше бы я пришел в редакцию и пожал руку Василю Блакитному.
Хотя, положим, руку вряд ли пришлось бы мне ему пожать, потому что Василь Блакитный никогда руки не давал: он всегда поднимал ее по-пионерски вверх и кивал головой.
А тогда мы сели бы вдвоем поговорили. И сказал бы я ему:
— Вот вы, товарищ Блакитный, умерли, а мы вас взяли да и похоронили, а оно, как по мне, так если бы даже мы выкопали вдесятеро для вас более глубокую могилу и увезли вас не на аэродром, а аж туда, за Померки, все равно не спрятали бы вас, потому что "Удары молота и сердца" и до сих пор бьют, как били и до того времени, когда вы таяли на революционном огне, а какая-то чертова бактерия сердце ваше разрушила.
А он бы мне сказал:
— Вот, язвы его душу! Чего я попал в могилу, я и сам не знаю!.. Во всяком случае, это скандал!
И потом мы бы с ним арбуз, большой такой арбуз съели, а потом орехов и винограду, и тогда бы на столе у Василя Блакитного лежали целые кучи ореховой скорлупы, объедки от арбуза, мешочки из-под винограда, сахар с табаком или табак с сахаром (Блакитный иногда смоктал трубку!), а тов. Таран зашел бы в кабинет и сказал:
— Редактор, называется! Ну когда у тебя тут порядок будет?
Василь Блакитный улыбнулся бы и все время ковырял бы булавкой или иглой редакторский стол — наследство "действительного статского советника" Юзефовича.
И было бы на том столе еще больше проковырянных бороздок, ямок, каких-то иероглифов.
И когда бы уже ему сильно надоело слушать о беспорядках на его столе, тогда бы он начал убирать, выбрасывать, мять лишние бумаги, швырять их в корзину, а на ящиках в шкафчике понаклеивал бы надписи:
"Для рассмотрения".
"К исполнению".
"Дела "Гарта".
И т. д.
Это для того, чтобы через два дня в "делах "Гарта" лежали чулки, в ящике, где рукописи "К рассмотрению", — мешочек с недоеденным рахат-лукумом.
Ох, и не любил же Василь Блакитный ничего прилизанного!
А интересно, между прочим. Когда, бывало, смотришь на тот его кавардак — думаешь: да никто в мире никакого толку не доберет на том столе, где будто буря вот сейчас прошумела…
А было так: напишешь что-нибудь, даешь Блакитному, он посмотрит и скажет:
— Пусть будет у меня.
Потом через год или больше понадобится тебе твоя рукопись, спросишь у него.
— Посмотрю, — говорит. И принесет.
Я не знаю, упорядочен ли уже архив Блакитного, — там, на мой взгляд, наверняка есть немало интересного, потому что любил он собирать все, что имело какой-нибудь интерес, или общественный, или литературный.
И все это делалось под маской такой будто бы равнодушности.
Я не умею вспоминать вообще, а о Блакитном мне вспоминать, кроме того неумения, еще и больно.
На жизненном пути каждого смертного встречаются люди, которых никакие стонадцать смертей не сотрут из твоей памяти, не вырвут из твоего сердца.
В моей жизни был Василь Блакитный.
Он стоит в моем сознании как указатель на грани двух разных для меня миров.
Разделил Василь Блакитный мою жизнь на две половины:
"До Блакитного"
и
"После Блакитного".
Что я могу о нем вспомнить?
То, что я с ним играл в домино?
То, что мы с ним едва ли не каждый день смеялись в его кабинете даже тогда, когда он был уже болен, а я еще был здоров?
То, что…
То, что…
Нет, вы лучше в день его физической смерти почитайте его "Удары" и Пронозину "Горчицу", а я в этот день пойду на харьковский аэродром и склоню голову перед его могилой.