А надо, чтобы молчал,— сказал Кузьма.
— Надо, чтобы молчал... Отца он не выдаст, но, видишь, молодой парень... иной раз не удержит языка. Надо и его притянуть к нашему общему делу,— сказал Шмуль.
— По мне, тяни, если потянешь, а про магарыч не забывай,— сказал Кузьма.
Здоровый и плечистый Шмуль снова пошёл под окно, крадучись и ступая на пальцах.
— Василь! Василь! А выйди на часок сюда!— сказал Шмуль и легонько заскрёб ногтем по стеклу.
Василь вышел. Шмуль отошёл за угол и поманил его рукой из-за угла. Василь пошёл за хату.
— А зачем я тебе понадобился?— спросил Василь.
— Ой вей мир, зачем? Ты мне очень нужен. Твой отец день-другой передержит в клуне моё добро. Будь ласка, молчи и никому не говори. Разве тебе не жаль отца? Продадим то добро, возьмёте себе часть денег. Бросайте пахать да сеять! Что вам с того ячменя, с той ржи, когда тут деньги сами катятся во двор,— сказал Шмуль.
Здоровый, умный, проворный и живой Василь был Шмулю нужнее, чем старый хамоватый Кузьма. Сам Шмуль не крал, но подговаривал к краже мужиков, а сам только сбывал краденое и забирал себе большую часть выгоды. В Шендаровке у него уже было трое таких подручных, и он задумал притянуть к делу и Василя, чтобы посылать его в огонь, а самому загребать жар его руками.
— Ну так как же будет, Василь?— спросил Шмуль у Василя. Василь долго стоял и думал, а потом произнёс:
— Если отец на старости сдурел да связался с таким ворюгой, как ты, то я должен молчать; лишь бы отец держал язык за зубами, а я удержу,— мрачно сказал Василь.
— Вот и хорошо! Я знал, что ты бравый казак,— сказал Шмуль, легонько тронув Василя ладонью по плечу.— Выпьем же магарыч.
Шмуль подал Василю бутылку с ромом. Василь задрал голову и вставил горлышко бутылки в рот. Ром забулькал. Василь напился, гыкнул и вытер губы рукавом.
— Да и хорош же твой магарыч! Наверное, потому что воровской,— сказал Василь.
— Но вот чего я немного боюсь: боюсь Усти. Прячьтесь от Усти,— сказал Шмуль.
— А где ты, недоверок, спрячешься от жены,— сказал Кузьма,— от жены, как от Бога, нигде не спрячешься. Но если Устя вдруг словом проговорится, то я ей рёбра палкой пересчитаю.
— Ой вей мир! Какой ты прыткий. Устя тебе раньше затылок намнёт, чем ты ей рёбра пересчитаешь,— сказал Шмуль.
2*
19
Шмуль знал всё местечко, всех людей в местечке, как никакая полиция на свете.
— Да хоть Устя и узнает, не захочет же она всё-таки, чтобы я и отец пошли в Сибирь. Не бойся, будет молчать,— сказал Василь.
— Ой какой ты разумный. Я так и знал, что ты это скажешь. Ну, теперь к работе. Снимайте узлы и несите в клуню,— сказал Шмуль.
Кузьма и Василь начали снимать с балагулы мешки. Шмуль только поддавал им на плечи и открывал ворота. Сам он ни до чего и не дотрагивался, радуясь, что нашёл толкачей, которых можно погонять. Он шёл за ними к клуне, тихо помахивая кнутом. Отнесли они раз, отнесли второй. На третий раз Шмуль подал Кузьме на плечи большое рядно, полное всякого добра. Рядно было такое тяжёлое, что Кузьма аж согнулся вдвое.
"Что оно такое тяжёлое да твёрдое?" — подумал Кузьма, подходя к клуне. Он ощупал рядно рукой сзади. В рядне было что-то твёрдое и длинное, совсем как две человеческие ноги.
— Шмуль! Тут в рядне убитый человек!— сказал Кузьма, бросив рядно на землю и отскочив.— Ты убил человека и привёз мне беду в клуню.
Кузьма отскочил от рядна, крестился и трясся. Он очень боялся мертвецов и чертей, но Бога совсем не боялся.
— Ой вей мир! Ты что, сдурел или напился? Разве я разбойник? Я честный человек. Где ты там нащупал мёртвого человека?— сказал Шмуль.
Василь не очень боялся мертвецов и смеялся, глядя на перепуганного отца. Шмуль схватил завязанное рядно и поволок его в клуню. Закрыв ворота, Шмуль достал из кармана потайной фонарь, чиркнул спичкой о коробок. Свет разлился по клуне, по куче разбросанных мешков. Шмуль зажёг свечу в фонаре и навёл луч на рядно.
— Ну, где тот мёртвый человек! Развяжи рядно да посмотри, если не веришь,— сказал Шмуль. Кузьма боялся и подступить к рядну и стоял, опустив голову. Василь развязал рядно. В рядне были твёрдые свёртки полотна и рушников, которые Кузьме показались ногами.
Шмуль сам выбрал место в засторонке и разгреб солому до самого дна. Они втроём сложили в ту яму всё украденное добро и накрыли сверху соломой.
Небо уже начало краснеть, когда балагула тихонько покатилась по улице. Даже кони словно знали, что они воровские, и тихо ступали копытами.
— Ну, теперь, отец, заварили кашу! Сами влезли в беду и меня потянули за собой. Держите же пьяный язык за зубами, а если не удержите, то я вам не спущу,— сказал Василь, крадучись в сени.
На огороде и во дворе снова стало тихо и мёртво. Только звёзды пышно сияли на небе, да край неба краснел, словно щёки у молодой девушки. Усталая Устя спала как убитая и ничего не слышала.
А Шмуль, выехав за местечко, крикнул, свистнул на коней, и приученные кони понесли балагулу, как вихрь. Дорога к гутянской корчме, которую держал Шмуль, повернула в густой лес, вилась с холма на холм, крутилась по узким долинкам в чаще. Балагула скакала по неровной дорожке, по выбоинам и холмам, а Шмуль всё гнал коней, словно убегал от кого-то. Кони вскочили в глубокую долину. При свете красного неба блеснула узкая долина, забелели длинные кучи пепла там, где когда-то стояла гута, или стеклянная фабрика. Над самой дорогой забелели стены корчмы. Шмуль остановил коней возле корчмы, а сам нырнул в тёмный узкий овраг, густо заросший лесом. Овраг вдавался далеко в лес. В самом овраге росла густая лещина, а между лещиной были набросаны кучи сухого хвороста и листьев. Шмуль тихонько полез в хворост. Только он начал разбрасывать кучу, оттуда выскочил перепуганный заяц, прыгнул у самого носа Шмуля через кучу хвороста и побежал в лес. Шмуль как стоял, так и свалился, словно дуб, спиной на хворост.
— Ой вей мир! Ой тателе! Ой гвалт! Волк, ох-ох-ох!— застонал Шмуль, схватившись за сердце.
Шмуль долго не мог перевести дух, словно чем-то подавился. Он долго сидел, держась за грудь обеими руками, и только вейкал да стонал: "Ой тателе! Ой вей мир, мамеле!" Как только испуг прошёл, еврей встал, немного постоял, постонал, а потом разгреб сухие листья и вытащил большой старый чугун. Он вынул из кармана трое бус, завязал их в тряпку и бросил в чугун. Завязав чугун платком, он перевернул его, накрыл листьями, сверху забросал хворостом, а сам пошёл распрягать коней. Уже на дворе было совсем видно, когда Шмуль постучал в дверь корчмы. Еврейка открыла двери, и Шмуль упал на перины, нырнул в них с головой и заснул как убитый.
Через два дня, в глухую ночь, Шмуль снова заскрёб ногтем в Кузьмино окно. Кузьма не спал и ждал еврея; он накинул свиту, ткнул Василя в бок, и оба тихонько вышли во двор. На белой стене вырисовывалась здоровая, тяжёлая Шмулева фигура, и при свете звёзд были даже видны его большие выпученные глаза и бельмо на одном глазу. За двором стоял конский воз, а сзади к возу была привязана пара волов.
— Ну что, Шмуль! Привёз магарыч?— сразу спросил Шмуля Кузьма.
— Привёз, как же не привезти добрым людям! Но сперва снесите мешки на воз,— сказал Шмуль.
— Как сносить, так и сносить,— сказал Кузьма.— А это что за волы? Свои или краденые?
— Где у меня свои волы? Зачем мне волы? Конечно, краденые,— сказал Шмуль.
— Что же ты думаешь с ними делать? Пахать ими, что ли? Да и добрячие же волы! Наверно, где-то у пана украли,— сказал Кузьма.
— Это мои хлопцы забрали на поле да пригнали аж из-за Роси. Ну что, Кузьма! Собирайся и гони с Василем этих волов, вези всё добро в Лысянку. В Лысянке завтра ярмарка,— сказал Шмуль.
— А если вдруг кто узнает волов, что тогда будет? — сказал Кузьма.
— Кто там их узнает. Волов пригнали издалека. А если сам не захочешь продавать, то передашь моему родственнику Янкелю. Его хата первая от оранды. Я тебе и квиток дам. Отдашь ему и полотно, и свитки, и кожухи. Он сразу всё продаст, ещё и деньги вам даст,— сказал Шмуль.
— Кто его знает. Как-то неловко,— тёрся-мялся Кузьма.
— А если не погонишь волов и не отвезёшь эту фуру в Лысянку, то мы украдём твоих волов. Ведь у тебя есть пара волов?— спросил Шмуль.
— О трясца же твоей матери, коли так!— сказал Кузьма.
— Трясца не трясца, а волов украдём так, что ты и не оглянешься. Если пристал к нам, то слушай нас,— сказал Шмуль.
— О враг же твоей матери!— говорил Кузьма, почёсывая затылок.
— А что, отец! Эх! Сказал бы кое-что, да только боюсь: всё-таки вы мне отец,— сказал Василь.
— Ты, Василь, умнее своего отца. Гони волов, так заработаешь денег и купишь своей Елене красные сапоги, потому что без этого гостинца она не пойдёт за тебя замуж,— сказал Шмуль.
— А ты, свиная шкура, и это знаешь?— сказал Василь.
— А почему бы мне и не знать; разве люди о тебе не говорят? Приставай к ворам, и когда будешь красть, то ещё и красные бусы купишь Елене,— подговаривал Шмуль Василя.
В неиспорченной душе Василя зашевелилось что-то недоброе, но глубоко-глубоко, где-то на самом дне. Он начал сдаваться. Ему захотелось купить Елене красные сапоги и хорошие бусы.
— Ну, так как же оно будет? Думайте быстрее, потому что ночь идёт, а дело не ждёт,— сказал Шмуль.
— Едем! Нечего медлить. Едем!— сказал Кузьма Василю,— но что-то завтра скажет нам Устя?
— Ну, раз так, то айда к работе. Выносите мешки. Там уже всё пересчитано.
Кузьма и Василь бросились к клуне, снесли на воз мешки, прикрыли соломой и сели на воз. Шмуль вытащил из кармана бутылку и подал магарыч Кузьме. Кузьма глотнул раз и скривился.
— Э, бесов Шмуль! Это простая водка; уже не такая, как ты в тот раз привозил,— сказал Кузьма.
— Будет с тебя и такой. То, видишь, было на первый раз... Как украдём где-нибудь, я снова привезу вам той панской водки,— сказал Шмуль.
— Счастливой дороги! Дай Бог добрый час!— сказал Шмуль,— а завтра вечером заезжайте ко мне по дороге в гутянскую корчму и отдайте мне коней. Деньги мне передаст Янкель, а вашу долю отдаст вам в руки.
"Что-то тут есть! Боже мой! Что-то они замышляют,— думала весь день Устя, хлопоча в хате и во дворе.— Боже мой милостивый! Побил меня злой и несчастливый час".
Кузьма и Василь вернулись из Лысянки уже за полночь. Хата была заперта. Они пошли в клуню и легли в засторонке, оба пьяные как ночь.