* * *
Нездоровилось. Целый день меня и тёрло, и мялó, и ходить не давало. Большую часть дня я пролежал, думая о том, как это сегодня в нашем округе состоятся выборы от землевладельцев. Чья-то, мол, возьмёт верх: то ли "правые" одолеют "левых", то ли "левые" пересилят "правых"?
Становой, который, спасибо ему, никогда не минует моей хаты, когда едет через село, где я живу, — вчера тоже как бы невзначай заехал ко мне и похвалялся, что он изрядно подвозку устроил тем "левшукам", чтоб не слишком зазнавались да носа кверху не драли.
— Подвозку, говорите, устроили? — переспросил я его.
— Да ещё какую! — громко выкрикнул он. — Заплешил в самое темя такого лба — ого-го-о-о! — прибавил он, лукаво моргнув глазом.
— А можно узнать, какого именно? — спросил я.
Становой немного помолчал, потом одним духом осушил целый стакан крепкого да сладкого чаю с ромом, который всегда любил употреблять, и, зажмурив глаза, покрутил головой.
— До поры не скажу, — отказал он не спеша, улыбнувшись, — сами потом узнаете!
Помня, что "всякая власть от бога" и всегда сочувствуя этой заповеди из святого писания, я, конечно, не посмел допытываться у пана станового про того лба, которого он заплешил левшакам в самое темя. Я только попросил его выпить ещё один стакан чаю, потому что на дворе было холодно, а ему надо ехать.
— Нет, спасибо. Чаю больше не хочу, — ответил он, — жалко такое добро попусту переводить! Если б не ехать, выпил бы ещё, а то на морозе — оно так даром и уйдёт, будто и не пил. А вы, — добавил он мне, — вот эту бутылочку припрячьте до поры. Как можно будет у вас и заночевать, тогда мы узнаем, где у неё донце! А на сегодня — будет, потому что надо сейчас в дорогу собираться.
— Да отчего же, — спрашиваю, — так скоро? И не перегрелись как следует, да и в дорогу?
— Некогда... Вот по сю! — ответил он, проведя пальцем по горлу.
— А уж, — говорю ему, — у вас и служба! Да ещё в такое скрутное время, как теперь.
— Прямо тебе — и дышать не даёт! — громко ответил становый и, вскочив, начал собираться в дорогу.
— Что ж, и вы завтра на выборы собираетесь? — спросил он, надевая кожух.
— Есть такая мысль, — говорю ему, — если всё благополучно будет.
— Езжайте, — отвечает становый. — Там будет и Пищимуха. А уж он как будет, так без потехи не обойдётся. Непременно каким-нибудь новым "творением" людей насмешит.
— Да он, — говорю, — на это горазд.
— Ещё какой горазд! — вскрикнул становый. — Прямо тебе как та сластённица сласти печёт, так он свои творения выворачивает... Так и сыплет, так и сыплет ими, будто то зерно на решето! Да всё стихами, а не как-нибудь. Помните его:
В лугу соловейко
Пел голосисто,
А кукушка на дубе куковала,
Лета предвещала!
— Помню, — говорю. — Как же не помнить? Это ж было у отца Фёдора, тогда как раз, когда он справлял обед с радости, что разогнали первую думу!
— То-то-то! Тогда как раз! Теперь он с новым творением носится: иск подаёт.
— Иск? Какой иск? — заинтересовался я.
— Вот вы ему и приятель, а ничего не знаете; а он меня за своего врага держит, а я всё знаю, — похвалился становый.
— Для того вы, — говорю, — и пан становый, чтоб всё знать. Для того и приставлены, чтобы ведать, кто что думает. Потому что кабы такой власти не было, то разве ж мы спали бы спокойно?
— Насмехайтесь! — ответил он. — А я вам по правде скажу, потому что я её ни перед кем не таю, не то что перед исправником, а и перед самим губернатором!.. Так вот я вам и скажу: что и вы, сударь... тоё-то, как его, — как говорил выборный в "Наталке Полтавке".
У меня в душе отчего-то похолодело.
— Как это, — спрашиваю, — тоё-то, как его?
— С ґедзиком!.. С душком — значит! — вскрикнул совсем уже одетый становый и, говоря это, оттопырил губы да, приложив два пальца к носу, как потянет в себя духу!.. — Пахнет, значит... вольным воздухом пахнет... Вот что я вам скажу!
— От меня?.. Вольным воздухом? — еле ворочая языком во рту, вымолвил я.
— Ага-с... от вас, — улыбаясь, говорит становый. — Скажите мне по правде, вот как я перед вами по правде говорю, зачем вы меня второй стаканчик чайку выпить упрашивали? А ну, скажите?
— Да как же доброго человека в холод из хаты выпускать, не обогрев как следует? — отвечаю ему.
— Толкуйте про ольховый корень, а дубовый — толще! — ответил мне становый своей любимой поговоркой и, наклонившись к моему уху, тихо зашептал: — Хотелось разузнать, какого я лба заплешил? Дума: хлебнёт становый второй стакан, шибанёт ему в голову — и начнёт он молоть языком, будто пономарь тот в колокола? Ну, так я вам скажу: не на того наскочили! Становой — не дурень уродился! Сразу приметил, куда оно стрижёт, и... уклонился. Вот как хотелось и второй выпить! потому что ромок у вас... Разве у самого маршала такой ещё доведётся пить... Вы его, пан хозяин, припрячьте. Мы его в другой раз укутаем, да так, чтоб и мундир скинуть... потому что в мундире, видите, тесно... а то... чтобы вольно было... на просторе. Ведь вы уважаете ту волю? Да кто её только не уважает, кто не любит?! — весело играя глазами, тараторил пан становый, и, это говоря, кинулся ко мне, крепко обнял, звонко поцеловал и, как тот волчок, крутанувшись, — тотчас исчез за дверью.
Как я, опомнившись, выскочил было на рундук, чтобы проводить дорогого гостя, то он уже — аж сани рычали по глубокому снегу — бойко мчался со двора.
* * *
Вернулся я в хату, как там говорят: ни в сих, ни в тех. Всё это так случилось неожиданно, так меня удивило!
"Что-то это оно не простое! — думал я. — С одной стороны — становый, как мой давний приятель, обходился со мной, как и следует обходиться приятелю, а с другой — чего-то он лукаво намекал про ґедзика да про вольный воздух. А напоследок ещё и поцелуй влепил!.."
Больше всего сбил меня с толку тот поцелуй... И припомнилось мне святое писание... как Иуда целовал Христа, выдавая его врагам... Не хочет ли, случаем, и становый меня так выдать?.. За что же?.. Кажется, и вины за моей душой никакой нет. Живу я себе в деревне тихо, ни к кому не пристаю, и меня никто не трогает; не хожу в волость справляться, где что случилось, кто кому какой вред причинил или зло сделал, вот, как болтают, у нашего отца Фёдора курей украл... Не сую своего носа на волостные или сельские сходы, где миряне советуются о своих общественных делах. Чего мне на них ходить? Оно хоть и интересно послушать, как умные головы правят теми делами, интересно, да в нынешнее неспокойное время и опасно... Ещё скажут: хожу, чтоб громаду против стражника подбивать. У них, видно, со стражником согласия нет: стражнику хочется, чтобы простые люди принимали его за начальство, чтобы, встретившись, шапку снимали, здоровались; а они — сказано, тьма тьмущая! — на то не обращают. Кто смирнее, тот ещё издалека его увидит — в чужой двор вскочит, или назад повернёт, или боковой улицей обойдёт, лишь бы с ним не встречаться; а кто смелый, тот пройдёт мимо него боком или спиной повернувшись, чтобы и не глядеть... А как наша знахарка — баба Горпыниха, что и уроки выливает, рожу шепчет и лихорадку вычитывает, — так она, как только стражника увидит, сейчас начнёт креститься, словно услышит в церкви колокола... крестится да приговаривает: "Господи, отврати!". А как пройдёт, то обернётся да аж трижды на след плюнет, да ещё ногой разотрёт, приговаривая: "Сгинь, исчезни, сатана!.." Отчего у них эта вражда да ненависть? Я так и не разузнал. Слыхал как-то раз, как стражникова жена пререкалась с простыми женщинами — её соседками. Стражничиха доказывала им, что мужа для того и поставили, чтобы, меж людей шатаясь, их думки выведывал да всякие злодейские замыслы узнавал, и потому они должны его уважать. А соседки ей отвечали: у нас один только такой есть, кто знает думки каждого, — господь на небе! Так он, святой, и дал человеку волю, что хочет, то и делать, а там уж — на том свете — каждый за свои поступки расплачиваться будет. А ты, — говорят стражничихе, — своего мужа к кому равняешь? Это ж бог, а твой муж — барский подглядчик, да и только!.. Пёс, которым паны хотят нас, как зайцев, охотить!.. Вот кто такой твой муж! — кричали соседки. — Я как услыхал то пререкание, так у меня аж мороз по спине посыпал, и — дай бог ноги! — скорей шмыг да шмыг от того места, где глупые бабы такое болтали, и незаметно исчез. И никому о том, что там довелось услышать, не хвастался, даже самому приятелю моему — пану становому не сказал... "Может, это он разузнал, что я слышал, да ему не похвалился, и вот потому на меня сердится? — думалось мне. — Откуда же он мог узнать про это? Откуда узнал?!. А откуда он узнал про мой замысел его подпоить да выведать правду про того лба, которого он кому-то заплешил? Я же ему не говорил про свою думку, а он сразу догадался!.. Нет, что ни говори, а, видно, стражничиха правду говорила, что все становики, урядники, стражники для того и назначены, чтоб людские думки выведывать... И плохонько же они с этим делом управляются! Сколько-то люду через их выведывание пошло на казённые хлеба, а иной и подался аж туда, где Макар телят пасёт!"
Такие мысли весь тот день мою голову тормошили. Никак я от них не отделаюсь, и всё тут! Уже я и по хозяйству ходил глядеть, устроил ли Омелько как следует сани, чтоб завтра на выборы ехать, насыпал ли коню овса и наложил как следует сена, чтобы был накормлен и не пристал, случаем, в дороге, потому что пятнадцать вёрст надо до выборов чухрать. Спрашивал и у Параски, подоила ли корову да птицу накормила?.. Пока хлопочу во дворе, то ещё ничего, — а как только вернусь в хату — снова мысли навалятся! Одна в голове колом торчит; другая — в душу холодом веет; третья, словно гадина, в самое сердце упрётся, — сосёт его, щиплет... Нет мне покоя, не совладаю с мыслями никак! Разбрелись так, что и не найду способа, как их вместе собрать да верх над ними взять. Гуляют себе на воле, словно тот ветер по степи.
И подумал я: вот что оно значит — дать волю! Недаром приятель мой — пан становый — так ненавидит её. "Нет, — говорит, — худшего лиха на всём свете. Она всю душу так вымотает, что человек становится ни на что не годен. Она, — доказывает, — всё равно что дикий конь... как не объездишь его да не взнуздаешь как следует, так и не поедешь; да и то ещё на короткой вожже надо держать крепкой рукою... Вот тогда уж и ладно будет.