становый ругал меня — и что опоздал, и много напутал; да как же не напутаешь, когда каждый день в голове шмели гудят. (Считает: скидывает то, что положил, снова считает.) Чего тот Сидор мешкает, — уже прямо за печёнку тянет! Как похмелишься, будто чуть поумнеешь. (Считает.) Мужской пол дворян... Сколько их? (Кладёт на счётах.) Тридцать пять! Ну, а если больше или меньше? (Смеётся.) Да пусть идут да сами пересчитают. Тридцать пять — так и будет! Женский пол...
ЯВА IV
Пётр (входит). Здравствуйте вам да бог в помощь!
Писарь (вздрогнул). Тьфу! Напугал! Не мешай, сделай милость! Женский пол... Да где ж она, эта цифра? Чтоб тебя... Мешают без конца... Потерял... Женская пила... жен-ский пол... Чего тебе надо?
Пётр. Да откуда ж мне знать, зачем позвали.
Писарь. Вот ты и делай тут статистику! (Поднимает голову.) А, это ты, Петре?
Пётр. Я. Что тут за дело такое?
Писарь. На тебя учитель жаловался: говорил, что ты требовал выучить твою собаку в школе, тогда будешь платить деньги на школу.
Пётр. Ну так что ж, что говорил? Великая цаца ваш учитель! А за что я буду даром деньги платить? Может, это и не на школу, — почём я знаю? Разве вы нам книги показываете.
Писарь. Ты, Петре, не учись у Панаса, а то и тебе будет то же, что и ему.
Пётр. За что? Вот какую обиду сделал учителю! Я ж и не ему говорил, а Сидору! Да где там — лезет да лезет в глаза:
давай деньги на школу! А я ему и говорю: не дам, потому что у меня детей в школе нет; пусть, говорю, тот даёт, чьи дети в школе учатся, а если хотите, говорю, с меня деньги требовать, так пусть учитель выучит моего пса Гарапа читать и писать — всё равно у меня детей нет. Вот и всего сказал, для шутки. Какой великий грех!
Писарь. А то и великий! Как ты мог сказать, чтоб учитель учил твою собаку там, где христианские дети учатся? Теперь вот какая тебе покута: возьмёшь эту бумагу и пойдёшь с ней ко всем учителям. Пусть прочитают её и распишутся, что ты у них был.
Пётр. Что ж это за бумага? Может, ещё всякий учитель пинка мне даст, как прочитает!
Писарь (берёт бумагу и читает). Слушай: "Господам учителям и учительницам. Волостное правление просыть покорнейше вас, гг. учытеля и учытельныци, розъясныть посылаемому при сем крестьянину Петру Червоненку, как должно обращаться крестьянину к народным учителям, и учительницам, и школам, ибо дозволительно ли выражение его, Червоненка, против учителя в том, что сельския власти понуждали его, Червоненка, к платежу на школу оклада по разверстке общества, то Червоненко выражался против чести народных учителей, как не имеет детей, то говорит: пусть учитель выучит мою собаку читать и писать в той-школе, где обучаются крестьянски диты, и тогда только он согласится платить повинности на сельскую школу, как не имеет детей, не имевши детей, то волостное правление предполагает лучше идти ему самому в школу и учиться грамоте, а не оскорблять тем народных учителей, ибо хотя собак и обучают, но не такие учителя и не в народных школах, и более того, что собаки грамоте писать и читать выучить нельзя, то разъясните ему, гг. учителя и учительницы, суть дела, как он должен обращаться к учителям и народным школам, не оскорбляя таковых своими выражениями". (Даёт бумагу Петру.) Ну, на — и иди с богом, а мне некогда.
Пётр. Что ж оно такое, я ничего не разберу! Это что — волость хочет меня в школу отдать, или как?
Писарь. Да нет. Пойдёшь к учителям, они над тобой немного посмеются, — понял?
Пётр. А если не пойти?
Писарь. Тогда в холодную запрём.
Пётр. Чтоб тебя! И так горько жить, а тут ещё паничей учителями понадавали! Бойся его — и за глаза что-нибудь сказать! (Взял бумагу.) Надо повесить, чёртовой пары, Гарапа, а то из-за него теперь ходи, а всё Сидор — это уж Сидор, это уж его масло!
ЯВА V
Сидор (с бутылкой). А этот чего тут?
Пётр. Хотел было тебе рёбра пересчитать, да некогда — пойду к учителям, может, поумнею. Прощайте! (Уходя.) А ты, Сидоре, за брехню своей смертью не умрёшь. (Вышел.)
Сидор. Ты не очень...
Писарь. Хватит вам, давайте! (Потирает руки, сглатывает слюну, а потом, плюнув, говорит.) Да давайте же, а то будто крючьями тянут за печёнку!
Сидор (наливает). На, на!
Писарь пьёт понемногу, смакуя. Сидор вынимает кусочек хлеба и подаёт;
писарь сплёвывает, нюхает хлеб и отдаёт назад.
Писарь. Ну, больше сегодня не надо. Теперь покурю — и за статистику! (Крутит цигарку.)
Сидор пьёт. Слышен звонок почтарский. Сидор торопливо прячет бутылку и чарку, а писарь подбегает к окну.
Тьфу! Думал — становый!
Сидор. А кто же?
Писарь. Земская почта... Наверно, уже есть что-нибудь по статистике! Скорей бы от неё отделаться — кажется, и поздоровею.
ЯВА VI
Почтарь (с сумкой через плечо). Здравствуйте!
Писарь. А, моё вам почтение, Поликарп Данилович! Ну что новенького?
Почтарь. Вот вам письмо от Казюки, а вот вам почта — может, тут и есть что новое. Я уже третий день из города. Тороплюсь, чтобы хоть сегодня на ночь вернуться, — просрочил немного. А у вас почты нет?
Писарь. Да есть тут срочные бумаги про статистику, да не готово, а из-за неё и другие бумаги лежат...
Почтарь. Ну, будьте здоровы! Некогда мне... Ещё дело есть к попу. (Кланяется и выходит.)
Писарь. Ну-ка, сейчас прочитаем письмо Казюки... (Читает.) Гляди, ирод!
Сидор (тревожно). А что там?
Писарь. Панас наш в городе, подал донос, что оброчные деньги растрачены, представил приговоры подложные; и где он, чёрт, их достал?
Сидор (тревожно). Что же теперь будет?
Писарь. Увидим.
Сидор. Бросьте вы эту статистику и делайте, что нам нужнее: пишите приговор на Панаса, чтобы его сейчас в острог — тогда и доносу его не так поверят.
Писарь (недовольно). Где ещё то теля, а вы уже с дубиной бегаете!
Сидор. Как где? Да я завтра сам поеду в город, арестую Панаса и приведу.
Писарь (сердито). Погодите, я ещё не всё прочитал. (Читает.) Вот!
Сидор (тревожно). А что?
Писарь. Не мешайте! (Читает.) Вот как! Олексу выпустят. Панас нашёл в городе нашего попа, и тот дал бумагу, что у него есть и мать и что он один сын в семье, да ещё Пётр являлся и дал показание, что Олекса один сын у матери.
Сидор. Я ж говорил старшине: не ссорьтесь с попом — пригодится, — не послушал!..
Писарь (распечатывает пакеты и читает). Вот тебе и за Олексу требуют объяснение. И статистику требуют! А чтоб тебе в жито головой! Не знаешь, за что и браться!
Сидор. Нам прежде всего надо от Бурлаки избавиться. Он всему причина!
Писарь (распечатав последнюю бумагу, радостно). Попался, попался!
Сидор. Кто? Кто?
Писарь (потирает руки). Панаса арестовали в городе. Погодите. Эге, уже пятый день, как его арестовали. Так что ж за знак, что до сих пор не привели? Может, сбежал? Вот прицепилась сатана! Как хорошо было, пока в селе этого пройдисвита не было, а теперь хоть беги. Накрутит он хлопот!
Сидор. Приведут, а мы его с приговором назад — в острог!
Писарь. А оброчные деньги где? Разве не знаете! Если сейчас прижмут, что тогда будет — где их возьмёшь?
Сидор. Да не пугайте, ну вас к бесу! Как малые, будто впервые! Лишь бы старшина сегодня вернулся, чтобы завтра в город к Казюке ехать, а там уже дело повернуть...
Писарь. А где ж старшина?
Сидор. Говорил вчера, что с утра поедет на базар в Мазуровку. Пойду-ка я узнаю, не приехал ли старшина. (Выходит.)
ЯВА VII
Писарь (один). Нет, закончу статистику — и в отставку! Этот Бурлака — человек ненадёжный. Олексу уже вернул. Теперь как громада узнает, что он Олексу вернул, сразу на его сторону повернётся, увидит, что можно воевать, а тут ещё и оброчных денег нет!! Что Казюка сделает? Разве дело до весны затянет — увидим! Черкнём приговор! (Берёт бумагу и пишет; написав немного, читает сперва тихо, а потом громко.) "Односелець наш Афанасий Зинченко, возвратившись з бродяжничества, де пробыв более двадцати годов, постоянно предается пьянству и разврату, а з такового поводу бунтует общество, чинит обиды старшим, невзирая на звание..." Кажется, хорошо. (Снова пишет.)
ЯВА VIII
Входит провожатый с палкой и бумагой в руках.
Провожатый. Здравствуйте.
Писарь (не слушает его и не видит. Читает.) "По таковым прычынам, а равно принимая во внимание неисправимость Зинченка, приговорили: вышеупомянутого Афанасия Зинченка, как испорченного, неисправимого, развратного и порочного
члена общества нашего, бывшего однажды под следствием, который может иметь пагубное влияние на своих односельчан, — выселить в Сибирь, для каковой надобности и передать его в распоряжение правительства, приняв все издержки на общественный счет. Приговор сей представить на утверждение в крестьянское присутствие, а до того оного Афанасия Зинченка, по приводе его из бродяжества, в котором он вновь состоит, дабы он не скрылся, содержать под арестом при волостном правлении". Ну, слава богу, одной работой меньше! (Глянув на провожатого.) А тебе чего надо?
Провожатый подаёт бумагу.
(Прочитав бумагу.) Как раз поспел: приговор готов, и Бурлаку привели! Вот рад будет старшина! Где ж арестант?
Провожатый. Нету.
Писарь. Как нету? Это ж бумага, что он препровождается под строгим караулом? (Читает.) "Препровождать и наблюдать, дабы арестант в пути следования или во время ночлега не мог учинить побега".
Провожатый. Да он и не бежал, а так пошёл себе — и всё.
Писарь. Так ты его выпустил?
ЯВА ЇХ
Сидор (входит). Ну, слава богу, приехал Михаил Михайлович! Как-то не так страшно, когда он дома, а то вы меня
совсем перепугали теми гадскими бумагами. Сейчас
и старшина идёт за мной.
Писарь. Вот вам новая закуска!
Сидор (тревожно). А что там такое?
Писарь. Вот, видите что! (Показывает бумагу.)
Сидор. Да побойтесь бога, говорите скорей, что там такое; разве я грамотный, что вы мне бумагу суёте!
Писарь. Панас с дороги сбежал! Вот и Провожатый.
Сидор. О!? Так ты такой, голубчик, сторож? Как же ты
смел выпустить арестанта?
Провожатый. Разве я его выпускал?
Сидор. А кто ж его выпустил?
ЯВА Х
Старшина (входит). Кого выпустил?
Сидор. Панаса.
Старшина. Кто?
Писарь. Вот этот человек.
Старшина. А?.. Что?.. Он выпустил Панаса?! Заковать его в кандалы! Сбрить ему голову! Мало... Убить его как собаку! Гляди, как служат обществу! Ты знаешь, кого выпустил? Знаешь? Разбойника выпустил: он у нас в Сибирь при-говорён. (К писарю.) Пишите протокол.
Писарь садится писать.
Сидор. Пишите, Омельян Григорович! —
Писарь. Да отцепитесь!
Провожатый. А зачем же разбойника посылают с одним человеком? На такого арестанта и пятерых мало! Что я ему сделаю, если бы он как треснул меня по затылку, так, пожалуй, и до завтра бы не дожил.
Старшина. Хоть б