Василине показалось, что она сразу перешла из Стеблева в Комаровку, в садок своего отца.
На лугах под вербами везде были рубленые колодцы. Вода в колодцах стояла вровень с травой. Старая Михалчевская села на сруб одного колодца отдохнуть. С горы сбежала по тропинке девушка, набрала в вёдра воды, Михалчевские и Василина напились воды, немного отдохнули и пошли дальше по лугам, а потом повернули на гору и пошли садом. То был сад далёкого родственника Михалчевских, шляхтича Мостицкого.
Тропинка шла через старый садок. Старые груши были высокие, как дубы, и стояли так густо одна возле другой, как деревья в лесу. Широкие яблони будто полегли к земле тяжёлыми ветвями.
— Ой господи, какие тут красивые сады! — сказала Василина.
— Такие ли, дочка, и у вас в Комаровке, как здесь, в Круглике? — спросила Михалчевская Василину.
— Такие. Как увидела я лес и эти сады, мне даже легче стало на душе,— сказала Василина.
Тропинка вела прямо к хате. На краю старого сада, на самой горе, росли густые вишни и черешни. Возле хаты было небольшое пустое место, покрытое зелёной сочной травой. Хата Мостицкого была старая, но довольно большая, с маленьким крыльцом, с расписными зелёными косяками у окон и дверей. Под окнами, по обе стороны крыльца, росли кусты сирени и роз. Густые кусты мальв цвели большими красными и розовыми цветами. Хата стояла на горе чистая, белая, весёлая, с блестящими окнами.
Михалчевская с Василиной вошли в сени. К ним вышла из светлицы уже немолодая Мостицкая, с полным свежим лицом, с платком на шее, и пригласила их в светлицу. Светлица была просторная. Потолок немного прогнулся посередине. Весь угол за столом был завешан образами. За образами были заткнуты васильки.
Хозяйка попросила гостей сесть у стола. В светлицу вошёл старый Мостицкий, с седыми волосами на голове, с чёрными длинными усами. Он сел рядом с Михалчевским и начал говорить с ним о фабричной работе, о своём малярстве, о своём подряде в соседнем селе, где он расписывал церковь.
Старая Мостицкая вынесла бутылку горилки, а её дочь, молодая девушка, вынесла на тарелке паляницу. Гости и хозяин выпили по чарке и разговорились. Молодая дочь Мостицкого позвала Василину в садок рвать черешни; Василина вошла в садок, обошла его кругом и не могла нарадоваться.
— Хожу по тебе, садочек, да не нагляжусь, гуляю — не нагуляюсь! — говорила Василина.
Она взобралась на толстую черешню, а с неё перелезла на другую, нарвала черешен полную корзинку и понесла на крыльцо. Хозяин и гости вышли на крыльцо, сели на лавках и разговаривали до самого вечера.
Уже под вечер Михалчевская с Василиной и сыном вернулась домой и попросила Василину помочь ей готовить ужин. Василина сняла с себя керсет, повязалась полотенцем, и ей вдруг почему-то показалось, что она дома…
Кровь бросилась ей в лицо. Она взглянула на Михалчевского и чуть не бросилась ему на шею; потом растопила в печи, поставила в огонь горшок, хлопотала у припёчка, будто у себя дома. Она видела, что тихие Ивановы глаза не сходят с её лица, следят за ней, за её руками, за её глазами. И тихая домашняя жизнь, тихое семейное счастье повеяло на Василину, словно тёплый душистый весенний ветер с запада.
А солнце ярко било в два окна, пронизывало всю хату золотыми полосами и лентами, осыпало красным жаром зелёный мисник, чистые фарфоровые тарелки, играло какими-то красными чудными узорами на белом чистом дымоходе, на белой рубахе Василины, на её пышном белом лице.
Ужин был готов. Василина поставила на стол тарелки, подала ужин. После ужина она кинулась к посуде, перемыла, перетёрла и расставила её на миснике. Уже поздно Иван проводил Василину домой. Тихо, медленно шли они тропинкой вдоль скал над самой Россью, часто останавливались, смотрели на Рось, на далёкий паром, который люди перегоняли с одного берега на другой, на высокую скалу, где белела церковь в акациях, на красное небо на западе, на фоне которого чернели, словно вырезанные, зубцы на вершинах панского садка.
Время от времени по этой тропинке шли молодицы и девушки, переглядывались между собой и улыбались, показывая пальцами на Василину и Михалчевского. До позднего вечера они стояли над скалами, пока густо не высыпали звёзды и не заблестели на небе и в воде под чёрными скалами.
— Приходи же к нам, Василина, опять в воскресенье, и снова пойдём в Круглик,— сказал Михалчевский Василине, и с этими словами он обнял Василину и не мог оторвать своих горячих губ от её лица.
В следующее воскресенье Василина опять пришла к Михалчевским. Старая Михалчевская снова повела её в гости в Круглик к своим родственникам. Пока старая Михалчевская гостила и беседовала со старшими, Василина с дочерью Мостицкого бегала по садам, ходила к девушкам на уголок, гуляла в лесу, который рос на горах сразу за садами, рвала цветы и ягоды.
— Ой родной мой край! Сады мои, леса мои! Как гляну на вас, как хожу у вас, так словно добрею и здоровею,— говорила Василина, гуляя по садам с девушками.
Прошло ещё несколько воскресений, Василина всё приходила по воскресеньям и в праздники к Михалчевской, сидела у неё, помогала по работе или ходила с нею в гости к соседям, к родне и понемногу начала забывать оранду. Бурлаки начали отступаться от Василины и уже больше не приставали к ней.
После Петра[6] Василина в один день поразила Марию одной вестью.
— А знаешь ли ты, Мария, что в это воскресенье я обвенчаюсь с Михалчевским,— сказала Василина.
— Неужели? — вскрикнула Мария.— Неужто ты, Василина, покинешь меня?
— Должна покинуть, моя голубка, потому что перейду жить к Михалчевскому,— сказала Василина.
Мария заплакала и задумалась.
— Как же я теперь останусь одна в хате? Тяжело мне будет жить без тебя, Василина. Я полюбила тебя, как родную сестру, и привыкла жить с тобой. Такая уж моя доля! Всё я одна да одна, как былиночка в поле.
В воскресенье после Петра Михалчевский обвенчался с Василиной. На бедной свадьбе было мало гостей. Сошлись близкие соседи и родственники Михалчевского, погуляли да и разошлись. Свадьба была словно вдовья, негромкая. Зато Михалчевский и Василина были счастливы.
— Если ты, сердце, выросла в садах, то я обсажу черешнями весь наш огород, а берег засажу красной калиной, чтобы мой садок напоминал тебе Комаровку,— говорил Михалчевский Василине.
Иван и вправду обсадил кругом свой огород черешнями, посадил за хатой груши и яблони, а на берегу у колодца посадил кусты калины. Садок пошёл вверх, вербы буйно разрослись над водой, на калине показались красные ягоды, а у Василины уже были сын и дочь.
Тихая жизнь в семье с добрым ласковым мужем, с доброй свекровью, в чистой хате, которая тонула в садочке и вербах, будто укачали Василину в тепле и добре. Вся прежняя жизнь казалась ей каким-то тяжёлым сном, который снился долго-долго, но прошёл, как только утро разогнало ночь. Только один страшный след от прошлого остался в её душе: гибель её ребёнка. Этот след, как кровавые пятна на пальцах, о которых рассказывают в сказках, она не могла ни смыть, ни замолить, ни выплакать. Она не говорила об этом страшном грехе никому, никому, даже мужу. Как только начиналась весна, как начиналось половодье на Роси, как распускались сады, на Василину находил какой-то страх перед водой и лесом, даже ужас перед скалами. В это время она боялась воды и после заката солнца ни за что на свете не могла пойти к реке или к колодцу за водой. Василине казалось, что из Роси или из колодца выплывет её ребёнок зелёноокой русалкой и потянет её на дно или защекочет до смерти.
Василина думала, что этот страх когда-нибудь пройдёт, когда-нибудь забудется, как забывается всё на свете... Но однажды она задержалась за Боровицей и возвращалась после заката через панский садок... Она шла и даже забыла о своём страхе, но только спустилась по тропинке в глубокую долину, где журчала Боровица, где густые деревья бросали на воду, на рассыпанный камень чёрную тень, как у неё в ушах зазвенело и зашумело. Страх напал на неё, словно кто-то хватал её руками за плечи. Она ступила на камень. Вода брызнула и облила ногу. Василине показалось, что за ногу схватились две маленькие холодные ручки...
Она перескочила через речку и бросилась бежать через садок. Над самой Боровицей стояли два больших камня, прикрытые сверху третьим. Там чернела узкая пещера, совсем как дверь в погреб. В пещере белел ивовый корч, который весной занесло водой. Василине показалось, что в пещере стоит белая девушка, что она шевельнулась, вот-вот выйдет из тёмной ямы. Василина закричала на весь садок и бросилась бежать на крутую скалистую гору. Ей показалось, что под чёрными скалами на диком свисающем винограде качаются маленькие дети, прыгают вниз, скачут по камням, плещутся в Боровице. Василина выбежала сама не своя на гору и с трудом добралась домой, обходя Рось как можно дальше.
И как только на дворе всё цвело, всё зеленело и благоухало среди роскошного пения соловьёв, Василину давила какая-то страшная кара, какой-то камень лежал у неё на душе, пока не проходило дивное весеннее время. Она боялась русалок.
Ещё долго у Марии собирались вечерницы, долго гуляла у неё по вечерам фабричная челядь. Но время шло и шло. Мария постарела, и её парни начали забывать о ней. И у неё на душе к старости, будто на воде, всплыл наверх давний тяжёлый грех. Она повязалась чёрным платком, надела чёрный керсет, распродала ожерелья и цветастые платки и начала каждый год ходить в Киев на прощу. По праздникам, по воскресеньям она ходила в церковь на службу и на вечерню и всё вышивала рушники и подризники для церкви. Она часто ходила по хатам с другими богомольными молодицами, просила на церковь то муки, то полотна, то зерна,— чего только можно было, потом продавала и справляла вместе с другими молодицами в церковь то ризу, то хоругвь, то ставила новый образ.
Через несколько лет, весной, когда у Василины уже подросли дети, Михалчевский и Василина пошли в Комаровку к Василининому отцу. Василина шла знакомой дорогой и вспоминала, словно тяжёлый сон, как когда-то шла в Стеблев этой дорогой, убегая от отца, от матери. Теперь она возвращалась этой дорогой счастливой. На другой день засинели далеко-далеко журавские сады, а ещё выше, за ними, засинели полосой на синем небе комаровские сады и леса. Василина узнала эти далёкие полосы родных гор, родных лесов и заплакала, как дитя.
— Не знаю, застану ли я живыми отца и мать: может, умерли,— говорила Василина, ловя глазами леса и горы родного села.
Они вошли в Журавку.