Берега мчатся назад, смыкаясь широким кругом в сизой дали и расступаясь впереди безбрежной водной гладью; чем дальше, тем ниже становятся правобережные горы и тем глубже они отступают, уступая место пышным лугам, окаймленным первой яркой зеленью, а слева вдоль границы главного русла реки бесконечно тянется линия затопленных кустарников, качающих на волнах своими красноватыми верхушками.
На передовой чайке, возле рулевого, на помосте стоит, скрестив руки, наказной атаман Богдан и, посасывая трубку, зорко смотрит вперед. Впрочем, особая осторожность пока не требуется: они все еще плывут в пределах своих казацких вольностей; попадается еще на челноке свой брат, запорожский рыбак, и громко и радостно приветствует товарищество, желая ему всяческих удач; не умолкает на чайке и хоровая песня, а громкие разговоры и смех разносятся по реке и далеко отдаются эхом; но скоро родная граница останется позади и потянутся чужие, пустынные берега.
Богдан махнул шапкой; атаманская чайка остановилась, поднятые в воздух весла замерли; подошли остальные ладьи и выстроились полукругом за атаманской.
– Господа товарищи! – зычным голосом обратился к ним Богдан, и слова его разнеслись по всем чайкам. – Вон за теми ивами, где стеной зеленеют камыши, уже потянутся вражеские берега вдоль славного Днепра, а потому онемейте, словно рыбы, – чтобы ни крика, ни песни, ни свиста! Даже веслами работайте осторожнее! Сворачивайте между зелеными плавнями влево, к Конскому рукаву{128}; теперь мы благополучно проплывем до самого Мурзай-рога, что неподалеку от острова Тендера{129}, а там, в глубоких и скрытых заливах, переждем до ночи, а ночью, хорошо разведав окрестности, переберемся через Кимбургскую косу{130}. Сейчас, в половодье, переплывем, а если понадобится, то и перетащим чайки, а Очакову, братцы, покажем кукиш!
– Покажем, покажем! – отозвались голоса с чаек, и веселый смех прокатился вокруг.
– Так слушайте же! За мной гуськом, осторожно и проворно; зорко смотрите по сторонам, и если кто-нибудь заметит татарский каюк, догоните его и отправьте к черту на дно, но только без шума. Ну, вперед! Завтра к вечеру нам непременно нужно быть в Мурзай-роге.
Богдан подал знак рукой; его чайка взмахнула веслами, вздрогнула и понеслась вниз по течению, направляясь к одному из узких проходов среди плавней, а за ней длинной вереницей потянулись остальные ладьи.
Тем временем встревоженный Морозенко пробирался к деду Нетудыхате, стоявшему у другого руля на корме.
– Ну, что скажешь, сынок? – заметив его тревогу, спросил дед.
– Да что-то неладно с Грабиной, – шепотом сообщил тот, – совсем ног не чувствует. Я заходил к нему, а он вознамерился выйти к гребцам, потому что ноги у него будто бы совсем перестали болеть. Только встал на них – и сразу рухнул. Я стал его поднимать и нечаянно наступил ему на ногу. И что бы вы думали, дед? Он даже не заметил...
– Разве он здесь? – изумился дед.
– Сам напросился, – опустив глаза, ответил парень.
– Ах он, собачий сын! – вскрикнул дед. – Ведь я ему строго-настрого приказал лежать и не дергаться.
– А я и не знал, – покраснел Морозенко.
– Эх ты, голова! Ну, пойдем посмотрим, что с ним такое, – встревожился дед и, передав руль другому опытному казаку, сам последовал за Морозенком в атаманскую каюту.
А Грабина лежал на полу, все пытался подняться на четвереньки и ругался.
– Ишь ты, чертовы ноги, будто литовским медом налились: не держат, и все тут! Чтоб вы отсохли, негодные! Вот, дед,
какая беда, – обратился он к вошедшему Нетудыхате, – не болят, только в коленях щемит, а сами словно чужие: не хотят держать казака, хоть ты тресни!
– Сам виноват, – сердито проворчал дед, нахмурив нависшие белые брови. – Ведь говорил тебе: лежи в курене, пока не пройдут! Так нет же, не послушался, тайком сбежал, а теперь на ноги жалуешься. Вот отпадут к черту, тогда и поймешь!
– Да как же так? – заволновался Грабина. – Казаку без ног как-то несподручно, а если с ними что случится, я себе голову разобью!
– Ишь какой прыткий! – прикрикнул дед и, взглянув на Морозенка, пробурчал себе под нос: – Подними-ка его, положим сюда, ну!
Морозенко бросился помогать. Вместе они подняли казака и уложили его на походную скамью. Дед принялся разбинтовывать ему ноги.
– Ишь как перетянул, иродов сын! Повязки даже в тело впились, как же тут ногам не омертветь?
– Я, дед, хотел, чтобы ходить было легче, – оправдывался Грабина.
– Всыпать бы тебе по спине добрых палок, тогда бы знал! Ходить ему было легче! Вот и доходился! Никто не имеет права по своей прихоти калечить себя, – не унимался дед, – каждый нужен товариществу и ему принадлежит. Ну, придавило тебе ноги деревом – тут ты не виноват: на то была Божья воля. Может, это кара тебе за что-нибудь, а может, предостережение, чтобы ты в море не плыл, а ты даже Богу наперекор пошел.
– Я об этом не подумал, – прошептал Грабина и заметно побледнел; на лбу у него выступили холодные капли пота.
Когда дед с Морозенком наконец разбинтовали ноги Грабины, парень не смог удержаться и в ужасе всплеснул руками, а дед печально покачал головой. Ноги действительно представляли собой страшную картину гангрены: запекшаяся на ранах кровь и обнаженная плоть багровели темной обугленной массой, натянутая кожа на неповрежденных участках синела, темнела к ступням, а на пальцах становилась черной; выше колен вокруг ног ярко алела граница воспаления.
– Ну что? – спросил Грабина, взглянув на ноги, которые, впрочем, были ему плохо видны в полумраке помещения и за тенями двух склонившихся над ним казаков.
– Лежи спокойно, не двигайся! – крикнул дед; но в его дрогнувшем голосе уже слышались не сердитые, а сочувственные нотки. – Ступай-ка, Олекса, – обратился он к Морозенку, – принеси мою сумку; нужно торопиться, а то посмотри, что он натворил и до чего запустил!
– Неужели все плохо? – упавшим голосом спросил Грабина.
– Помолчи уже, – буркнул дед, не глядя на него, – все в руке Божьей... Захочет Он простить тебе твою дурь – помилует, а не захочет – на все Его святая воля, и кто осмелится идти против Него?
На чайке стало тихо. Слышались лишь старательно сдерживаемые глубокие вздохи Грабины да равномерные, словно удары маятника, всплески весел. Наконец Морозенко прибежал с дедовой аптечкой; знахарь послал его принести сырого картофеля.
Дед велел Олексе нарезать картофель тонкими кружочками, а сам смазал ноги больного каким-то своим снадобьем, обложил их нарезанным картофелем и слегка забинтовал, строго-настрого наказав больному не только не вставать, но даже не двигаться. Затем он вышел за дверь и подозвал к себе парня.
– Слушай, сынок, не отходи от него, а если что случится, сразу зови меня; Грабине очень плохо, картофель нужно менять почаще, чтобы он вытягивал жар. Нарежь его побольше, да и батьке наказному нужно сообщить.
– Боюсь, – замялся парень, – как бы наш наказной не разгневался, что все произошло без его ведома...
– А откуда тебе было знать? Ведь тебе не приказывали не пускать Грабину?
– Нет, не приказывали.
– Ну, так о чем же говорить?
Богдана встревожила принесенная дедом весть о Грабине; сначала он даже рассердился из-за его непослушания, но опасное состояние больного быстро сменило досаду глубоким огорчением: ему было невыразимо жаль потерять товарища и друга, к которому так скоро привязалось его сердце. Богдан поспешил в свою каюту и обратился к Грабине не с грозным, а с сочувственным укором:
– Эх, Грабина, Грабина! Зачем ты, вопреки моей воле, решил сам себя в гроб уложить?
– Прости, батька! Скучно было лежать без дела, понадеялся на проклятые ноги! – вздохнул больной.
– Ноги, может быть, еще и поправятся, но лежи смирно и слушайся деда.
– Я лягу там, в сторонке, а то ведь как же, – запротестовал Грабина, – занял твое место...
– И думать не смей, – даже прикрикнул Богдан, – мне все равно нельзя ни на минуту отходить от руля. Сам знаешь, какие здесь опасные места, пока мы не выйдем в открытое море. Исполняй до последнего слова все, что прикажет дед... Ведь беда, сам знаешь, приходит незваной.
– Все исполню, батька! – растрогался Грабина от ласковых слов.
– Ну и спасибо! Будь здоров и поправляйся скорее, а для этого теперь тебе нужно как следует отлежаться.
Богдан ушел, а взволнованный Грабина несколько раз обнял Олексу, прерывая объятия горячими словами:
– Эх, какие же вы люди! И батька атаман, и ты, и дед, и товарищи! Как ни противна мне жизнь, а покидать таких людей жалко! Сколько горя я перенес, сколько греха взял на душу, как жизнь надо мной насмеялась и все у меня отняла, а все же не хотелось бы вот так пропасть, не отплатив вам за добро, не очистив свою черную душу, не найдя... Ох, Олекса, Олекса! – Он сжал руку парня, до крови закусил губу и уронил невольную слезу.
Растроганный Олекса принялся утешать его, как умел:
– Не тревожьтесь, пан Грабина, Бог милостив, все будет хорошо. Слава Богу, дед здесь, он знахарь – поможет, да и Господь милостиво смотрит на казака; ведь наш брат за Его святую правду кровь проливает – значит, Милосердный сжалится... А я сейчас еще картофеля нарежу, и станет легче... Ведь холодит, правда?
Грабина лишь стонал.
Всю ночь плыли казаки, по очереди сменяя гребцов. Узкими и извилистыми протоками они двигались гуськом во тьме между бесконечными зарослями густого, тихо колышущегося камыша; ловкие рулевые искусно направляли чайки, а неусыпные атаманы зорко следили по сторонам. Но вокруг все было тихо и спокойно; ни подозрительный плеск, ни шорох не поднимали казачьей тревоги; только иногда с резким шумом взлетали стаи диких уток, устроившихся на ночлег, или из какого-нибудь залива доносилось мелодичное унылое кваканье лягушек. К утру казаки вошли в какой-то плес, со всех сторон окруженный ивняком и тростником, словно озеро, – он находился неподалеку от острова Васюкова, от которого до Кимбургской косы было не больше пяти-шести часов пути. Здесь и без половодья на страшную ширь простирался глубокий Днепровский лиман, суженный лишь косой у Очакова. Теперь же, во время половодья, он представлял собой почти безбрежное море, в двух или трех местах разорвавшее Кимбургскую косу. Именно через эти проходы Богдан и рассчитывал проскользнуть. Дело, впрочем, было трудным и рискованным: во-первых, нужно было незаметно пробраться среди множества сновавших по лиману каюков и галер, во-вторых, попасть в удобный проход, чтобы не сесть на мель, и, наконец, на другой стороне Кимбургской косы суметь прокрасться через линию сторожевых турецких судов.